|
|
|
|
ело было так.
Он лежал в яйце и не торопился выходить. Было самое время подумать, каким бы ему хотелось быть.
Он решил потрудиться и вырастить себе большое-большое ухо. Но только одно. Потому что если появятся два уха, то в одно будет влетать, а в другое вылетать, и ничего в голове не задержится.
Глаза пусть будут побольше: глядеть надо в оба - больше увидишь. А много видишь - много понимаешь.
Ноги, конечно, должны быть подлиннее: шагать надо широко.
Было бы в достатке строительного материала можно бы оставить два крыла. Но откуда ему взяться в яйце? И он решил отказаться от одного.
В жаркие страны можно и пешком добежать, а для равновесия, когда бежишь или подпрыгиваешь, одного крыла и хвоста вполне достаточно. Кстати, хвост надо удлинить и красивым веером таким сделать!..
А вместо другого крыла пусть будет длинная-предлинная рука, она очень нужна.
Во-первых, можно здороваться за руку с друзьями. А можно ее высоко поднимать и кричать "Привет!" И, кроме того, можно бежать куда-нибудь и даже оглядываться не надо - рука сама помашет тем, кто смотрит тебе вслед - "До свиданья, до свидания!" - или знак подаст - "За мной, ребята, догоняйте!"
А то, что рука одна, так это даже преимущество: одной рукой много не заграбастаешь. Сама судьба не позволит стать жадным. А то ведь это очень легко: заграбастаешь в охапку всё, что можешь схватить двумя руками и кричишь: "Моё! Моё!" Отвратительная картина!..
Так он трудился, трудился в своей скорлупе.
Неужели это всё?
Поднатужусь-ка, решил он, и выращу себе колесо. Ну и пусть ни у кого нет колеса, а у меня будет. Колесо - это хорошо. Разбегусь быстро-быстро, потом лапки подожму и на колесе прокачусь. Чем быстрее разбегусь, тем дальше проеду. Теперь, кажется, всё?..
Он даже испугался: чуть не забыл! Конечно, на голове должны быть усики-антенны. Вдруг захочется со звездами поговорить - пожалуйста! Или срочное сообщение передать - опять пожалуйста!
Он уже, пожалуй, мог бы проклюнуться и сбросить с себя скорлупу, но вспомнил, что имени еще не придумал, а от того, какое у тебя имя многое зависит. Имя обязывает.
Его братья и сёстры давно освободились от скорлупы и дружно пищали где-то рядом, а он всё не мог придумать, какое имя больше всего подойдет ему.
- Ах, ты, ленивец! - забеспокоилась мать-куличиха и одним ударом клюва разрушила его намерения решить трудный вопрос под крышей.
Он, не торопясь, вышел из скорлупы, крепко встал на свои длинные ноги и помахал всему семейству рукой: "Привет!"
- Ох! - промолвила мать-куличиха и стала его испуганно рассматривать.
Перед ней стоял некий кто-то, кого и назвать она не знала как: болталась в приветствии над головой длинная - предлинная рука, топорщились на затылке усики - антенны (на них, очевидно, пошел материал от клюва, потому что клюв стал тупым и коротким), по обоим сторонам короткого клюва весело блестели большие круглые глаза, на левое плечо свисало широкое ухо... А хвост - веером!.. А ноги как длинны!.. И ещё - колесо!..
- Ну, уж колесо - то зачем?! - заплакала мать.
Потом она поняла, что он всё равно ей дорог. Она вздохнула и сказала:
- Ничего не поделаешь - в семье не без урода!
Она ещё надеялась примирить семью с этим неудачным отпрыском, но тут отец - кулик захлопал крыльями и возмущено закричал:
- Какой кошмар! На кого ты похож!
- Успокойся! - кинулась к отцу мать.
- Ты весь род опозорил! Никогда тебя не прощу! - крикнул отец и побежал прочь от гнезда. Навсегда.
Мать всхлипнула и помчалась за ним, а за матерью заспешили малые кулички, его братья и сестры, побежали то подпрыгивая, то подлётывая.
Он посмотрел им вслед, постоял-постоял, вздохнул и пошел своей дорогой, куда глаза глядят.
И тут он на практике обнаружил, что ходить надо учиться, это трудная наука. Если бы не шикарный хвост, который он распускал для равновесия, то падал бы он гораздо чаще.
С горем пополам он всё-таки прошел болотце, где родился, выбрался на берег и оглянулся.
Перед тем, как проститься с отчим домом, всегда надо оглянуться, чтобы всё хорошо запомнить.
Ох, каким прекрасным показался ему этот уголок. "Недаром каждый кулик своё болото хвалит, - подумал он. - Ох, недаром!"
Но надо было идти; он чувствовал, что где - то его ждут, только он не знал - где. В конце концов, не мог он знать многого: совсем недавно он появился на свет.
Впереди был холм, весь поросший высокими соснами, крутой его склон был усыпан опавшей хвоёй.
Хвоинки скользили под ногами, и несколько раз ему приходилось опираться на хвост, чтобы не упасть.
Наконец он всё-таки вскарабкался наверх. Он подпрыгнул от радости и опять в который раз упал, да так неудачно - прямо на колесо.
А колесо имеет свойство катиться, вот он и покатился вниз так стремительно, что и опомниться не успел, как - плюх! - и очутился снова в болоте. Это было очень смешно. Он так хохотал над собой, чуть не захлебнулся!
А колесо соскочило. Долго искал он его в воде, потом прилаживал покрепче. Одним клювом он этого ни за что не сделал бы, очень правильно, что придумал руку вырастить.
И всё - таки возился он долго: у него ещё не было благородной привычки к труду.
В конце концов, колесо стало на место и держалось крепче прежнего.
Очень довольный собой, он опять полез в гору с бравым криком: "Ну-ка, начнём всё сначала!"
там наверху, между соснами, среди старой
желтой хвои поднимался цветок. На прямом
мохнатом светло-зелёном стебле - лиловая голова.
А дальше их было так много, что вся поляна между сосен казалась лиловой.
- Ура! - закричал птенец и побежал к ним.
И тут он увидел старика, который сидел на пеньке и рисовал эти цветы. И захотелось птенцу познакомиться с ним.
Он обошёл старика кругом, стал перед ним, и почему - то сразу понял: пожилому человеку нельзя просто помахать рукой и крикнуть: "Привет". Поэтому он просто протянул руку и вежливо сказал:
- Здравствуй! Ты кто? Художник?
- Нет, кузнец. А ты кто? - удивился старик. Так удивился, что у него кисть выпала, и красивое лиловое пятно появилось на брюках.
- Я - птица.
- Да ну? Не может быть! А как тебя зовут?
- У меня ещё нет имени, - застеснялся птенец.
- Ах, ты, мой милый!
Птенцу это обращение очень понравилось. Он понял, что этому человеку можно довериться. И они пожали друг другу руки, птенец старику крепко, а старик ему очень осторожно.
Потом старик вытер краску на брюках и сказал:
- Совсем неважно, как тебя зовут...
- А что важно? - перебил его птенец. Он был еще мал, и терпение у него было маленькое, а старик так неторопливо говорил.
- Важно, чтоб имя было честное.
- Понял. Назови меня честным именем, а?
- Сначала дают имя, а потом уже каждый сам себе честное зарабатывает.
Всё-всё запоминал птенец, потому что у него в одно ухо влетало, а другого уха, чтоб вылетать, не было.
- Ну, ты назови как-нибудь меня. Ладно?
- Надо к тебе приглядеться. Имя должно подходить к облику. Подумаю...
Птенец не мешал старику думать. Он ждал и тем временем учился бегать.
А старик свои делом занимался, краски смешивал, потом клал мазки на картину, что-то ему крепко не нравилось...
Наконец, он вздохнул и стал собираться домой:
- Пойдём-ка, - пригласил его с собой.
- Ещё не присмотрелся? - огорчился птенец.
И они шли, шли, шли и пришли в лесную деревню.
- Вот там баба Дуня живет, подальше баба Кланя, а тут, с краю - я. А остальные дома заколочены, поразъехались люди, кто на Центральную усадьбу, кто в город, - сказал старик.
Потом он варил кашу, угощал птенца и кашей, и рубленным крутым яичком. Ничего - есть можно.
А потом старик копал огород. Он крепко нажимал на край лопаты, она глубоко врезалась в землю, потом старик крякал и отворачивал большой ком земли. Земля была рыхлая, чёрная, влажная и пахла свежестью, дождём.
- Радостью пахнет, - сказал старик.
Это была весёлая работа.
Потом, когда стало темнеть, они опять пошли в дом.
Старик зажег свет, вытащил из шкафа бутылку, налил полстакана прозрачной жидкости, достал хлеба, солёный огурчик. Выпил, крякнул, совсем так же как тогда, когда землю копал, и сказал, откусив огурец:
- Всё! Есть тебе имя, присмотрелся я.
- Правда? - пискнул взволнованный птенец.
- А имя какое! - похвастался старик. - Ты - Парамон!
- Прекрасное имя! - обрадовался птенец и вдруг почувствовал себя Парамоном.
Грудь у него расправилась, выгнулась дугой, ноги окрепли, он стал выше и даже повзрослел.
- Парамон! - повторил он. И у него появилось чувство собственного достоинства.
А старик ел огурец с хлебом, смотрел на него и улыбался.
- Ну, я пойду, - сказал Парамон.
- Куда ты, на ночь глядя? Ночуй, - заволновался старик.
- Спасибо. Неудобно злоупотреблять знакомством, - с достоинством ответил не птенец, а уже Парамон. И откуда только что взялось!
- Ладно, - помрачнел старик. Видно, не хотелось ему расставаться. - Заходи при случае. Может, надо чего будет.
И когда уже Парамон протискивался в приоткрытую дверь, крикнул вдогонку:
- Да не протягивай руку первому встречному: беды не оберешься!..
Парамон, не оборачиваясь, высоко поднял руку, помахал: "До свидания! До свидания!" - и вышел на крыльцо.
очь была такая темная, что Парамону захотелось
вернуться. Он даже постоял на крыльце в
нерешительности. Но постепенно глаза его
привыкли, и он увидел дорожку, увидел забор,
увидел деревья.
Перед крыльцом стояла вишня, она цвела и словно светилась серебряным светом.
- Я - Парамон! - крикнул он вишне.
А потом он увидел звездное небо. А так как он видел его первый раз в жизни, то долго стоял, подняв голову, и смотрел - не мог насмотреться.
- Я - Парамон! - крикнул он звездам, спрыгнул с одной ступеньки, спрыгнул с другой ступеньки и побежал к калитке.
На деревенской улице было пусто и тихо. Спала баба Дуня, спала баба Кланя, и старик спать улегся. А больше тут никто и не жил.
Где-то далеко-далеко гудело и трещало, но это было так далеко, что не стоило обращать на это внимания.
И вдруг Парамон остановился. Он своим чутким ухом услышал, как шевелятся, пытаясь выбраться из земли, семена. Услышал и почувствовал, как им темно, как тяжело навалилились на них влажные комья земли. Он совсем было решил броситься им на помощь, освободить и крикнуть: "За мной, ребята!" Но...
Но вдруг он увидел два зеленых огонька. Сердце у него похолодело от какой-то неведомой опасности, и в тот же миг Парамон отпрянул в сторону. Это его спасло. Пострадало только самое длинное и самое красивое перо хвоста.
Парамон мчался, не разбирая дороги, а за ним мягкими прыжками гнался какой-то зверь. Вот-вот настигнет, вот-вот напрыгнет!
Парамон с размаху ткнулся в какие-то бревна, больно ушибся, но жалеть себя совсем не было времени. Отчаяние прибавило ему силы, и он прыгнул вверх. Это был безумный шаг: он ведь и не надеялся перепрыгнуть эту стенку, сложенную из бревен.
Но она оказалась невысокой, он вспрыгнул на нее, качнулся, удерживая равновесие, а потом рванулся бежать - и начал падать. Вниз, вниз, в холод, в темноту.
Инстинктивно он расправил свое единственное крыло, распушил веером хвост. Падение замедлилось, теперь он почти планировал и лихорадочно пытался найти рукой какой-нибудь выступ в этих бесконечных, влажных и скользких стенах. Наконец ему удалось ухватиться за какой-то сучок, руку здорово рвануло, чуть не вывихнуло, но падение прекратилось.
Можно было перевести дух.
Итак, он висел в колодце. Внизу, очевидно, была вода, но в темноте ее не было видно.
Вверху светлел квадрат неба, и круглым черным пятном виднелась голова зверя, который гнался за ним. Эта круглая тень орала истошным голосом: "Мя-у-у!"
Конечно, злость разбирает, когда верная добыча ускользает из-под носа.
- Поори, поори, - холодно сказал Парамон. Он чувствовал себя в безопасности, а, кроме того, он был не из трусливых.
Зверь недовольно кричал свое противное "мя-у-у" и иногда шипел от злости. Парамону захотелось выскочить и сразиться с ним в смелом поединке. Но это было несбыточное желание, ведь он висел где-то в глубине колодца между небом и водой...
- Эй, как тебя зовут? - крикнул Парамон, когда зверь притих.
Зверь не ответил, хотя было ясно, что он не ушел: два зеленых огня напряженно нависли над Парамоном.
- Ну, погоди! Я тебе покажу! - крикнул вверх Парамон. - Еще встретимся!
Зверь не то заурчал, не то сказал "ха-ха-ха!" и исчез.
Над головой Парамона сияло звездное небо.
Висеть на одной руке становилось всё труднее и труднее, и Парамон подумал, что долго он так не выдержит. Упереться бы во что-нибудь ногами? Он искал точку опоры, но лапы только скользили по влажным, покрытым слизью бревнам. Наконец, после долгих трудов, он всё-таки зацепился за какую-то трещину и почувствовал облегчение.
Еще бы сбросить тянущее вниз колесо, было бы совсем прекрасно. Но тогда на берегу родного болота, он укрепил его на диво крепко...
Но, вспомнив о колесе, он вспомнил и о своих усиках-антеннах. Разве это не тот случай, когда надо послать сигнал "На помощь!" или, в крайнем случае, поговорить со звездами, чтоб не было так одиноко?
Привести в действие антенны оказалось не так-то просто. Всё не так-то просто, что делаешь впервые.
Он вертел головой, ерошил перья, взмахивал крылом, пытаясь развести антенны под нужным углом.
Он догадывался, конечно, что разговор со звездами должен быть только о предметах важных: звёзды с трудом сосредотачиваются на мелочах.
Но это не пустяк, если жизнь в опасности, тут вполне можно попросить совета.
- Как мне отсюда выбраться? - спросил он у самой близкой звезды.
К Дальним звездам он еще не умел дотянуться: эфир свистел, трещал и даже подвывал.
Да и Ближнюю тоже было услышать трудно: Парамон слышал какие-то далёкие голоса, они кричали что-то друг другу о севе, об озимых и о горючем. Для кого-то сейчас было трудное время. А то вдруг прослушивалась странная музыка, она переходила в пронзительный свист, от которого у Парамона звенело не только в ухе, но в голове, потом свист прерывался и чей-то бас восклицал: "Офелия, о нимфа... "
Парамон снова и снова шевелил усы-антенны, пытаясь настроиться поточнее, и каждый раз с надеждой спрашивал:
- Скажи мне, Звезда, что делать?
Наконец, он уловил ответ:
- Терпи, - прошелестела Ближняя Звезда. - Терпи, Парамон. Помощь придет утром.
И он стал терпеть.
До утра, конечно, было далеко. Ну, что ж, зато у него появилось время подумать, зачем он родился на свет и чем ему заняться в жизни.
Правда, ничего особенного он не придумал, потому что терпеть было трудно и очень холодно.
А перед рассветом, когда он уже совсем не мог терпеть и с каждой минутой слабел, к нему заглянула Луна. Сначала он увидел её отражение на дне колодца.
- Здравствуй! - сказала она.
Он поднял глаза, и она снова сказала ему:
-Здравствуй, Парамон!
А у него не было сил ответить.
Луна покачала головой, постояла над ним и потихоньку уплыла.
А у Парамона вдруг появились новые силы: Луна была такая красивая, такая сияющая и так сочувственно смотрела на него, что он сразу - раз и навсегда! - её полюбил. И он думал о ней и даже удивился, когда вдруг рассвело и настало утро.
де-то замычала корова. Потом раздался голос то
ли бабы Дуни, то ли бабы Клани: "Ах, ты, окаянная!
Куды пошла!"
Что-то звякнуло. И опять тот же голос крикнул:
- Чего рано, Савелий Яковлевич? Опять рисовать пойдешь? Совсем ты на старости лет спятил, художник от слова "худо", - засмеялась баба Дуня.
- Евдокия Ивановна, скоро твой портрет нарисую, ты у нас красавица! - послышался голос старика.
Баба Дуня рассмеялась, совсем как молодая, потом смех ее стал удаляться.
Старик подошел к колодцу, позвякивая ведром.
Парамон только об одном мечтал, чтоб он заглянул в колодец. Несколько раз он порывался крикнуть старику, но, оказывается, он так охрип от холода, что только сипеть мог.
А старик-кузнец, как назло, не глядел вниз. Он привычно и аккуратно расправил цепь, не торопясь, пристегнул к ней ведро, нацелил его посредине сруба и стал крутить ворот.
Цепь разматывалась весело, с шумом.
Ведро пронеслось мимо Парамона и плюхнулось в воду. Старик стал с усилием крутить ворот в обратную сторону, и ведро, полное прозрачной студёной воды, медленно поползло вверх.
"Теперь или никогда!" - подумал Парамон и изготовился к прыжку.
Он намеревался, когда ведро будет проплывать мимо, оттолкнуться от сруба, ухватиться рукой за дужку ведра и так прибыть к старику: то-то он удивится! Но рука у него за ночь затекла, стала, как чужая. Парамон не смог ухватиться за дужку и плюхнулся в ведро.
Ведро было большое, глубокое. Наверное, он очень сильно барахтался, поэтому и не утонул.
Старик, как увидел его, крикнул: "Ох, ты, мой милый!", выхватил из воды, сунул для тепла за пазуху - и бегом домой.
Очнулся Парамон нескоро. Он лежал на кровати кузнеца, укрытый тяжелым одеялом. Горло у него было окутано чем-то тёплым, на голове - холодный компресс.
Кузнец сидел рядом на табуретке и придерживал компресс указательным пальцем, чтоб он не сползал, когда Парамон в беспамятстве вертел головой.
В печи горел огонь, отсветы его играли на цветных квадратах лоскутного одеяла, тени и трещины на потолке шевелились, складывались в разные картины...
Часто на потолке появлялся страшный зверь - черная тень нависала над кроватью и грозно орала своё "мя-у-у!". Парамон вздрагивал, весь трепыхался, будто ему надо прыгнуть и взлететь.
- Лежи, лежи! - удерживал его кузнец, ладонями прижимал, и Парамон чувствовал, как через руки кузнеца сила ему передается.
Баба Дуня приходила, теплое парное молоко ему давала, приговаривала:
- Пей, Парамоша, пей, милый, таким молоком королей и королевичей лечили!
Однажды Луна в окно заглянула:
- Ты заболел? - сочувственно спросила.
- Простудился, - прошептал он.
Луна погладила его прохладным лучом и уплыла. А Парамон вдруг почувствовал, что он уже здоров и ему очень хочется спать и видеть разнообразные сны.
Утром Парамон сел на кровати, поглядел на кузнеца, который кашу в печь ставил и потребовал:
- Расскажи сказку, дед!
- Как ты меня назвал? - заулыбался кузнец.
Как-то сразу Парамон понял, почему ему понравилось, что он его дедом назвал: если старик-кузнец - дед, то Парамон ему - внук, а кузнец так хотел внука иметь! У него никого не было: двух сыновей на войне убило, а старуха от горя умерла, так он и остался совсем одиноким.
А Парамон тоже сирота: отец-кулик, и мать-куличиха, и братья, и сестры бросили его у пустого гнезда... Хорошо, что у него такой дед нашелся! Вот уж повезло так повезло!
- Расскажи сказку, дед, а?- опять попросил Парамон.
- Вот пристал. Рассказать ли тебе докучную сказку?
- Расскажи!
- Ты говоришь: расскажи, я говорю: расскажи... Рассказать ли тебе докучную сказку?
- Не надо!
- Ты говоришь: не надо, я говорю: не надо... Не надо ли рассказать тебе докучную сказку?
Парамон хихикнул, спросил:
- А другую можешь?
- Сказать тебе сказку про белого бычка? Ты скажи, да я скажи...
Парамон сразу понял, что дальше, взвеселился и перебил:
- Другую! Давай другую!..
Кузнец хитро улыбнулся:
- Жил был царь, у царя был двор, на дворе был кол, на колу мочало. Не сказать ли сначала?.. Жил-был царь, у царя был двор, на дворе был кол, на колу мочало, сказать ли сказочку сначала? Жил - был царь, у царя был двор... - кузнец снова и снова сказку повторял, а Парамон все громче и громче смеялся. Глядя на него, кузнец тоже рассмеялся.
- Ха-ха-ха! - тоненько смеялся Парамон.
- Хо-хо-хо! - басовито вторил ему кузнец.
А когда они дружно отсмеялись, кузнец вытер слёзы, что от смеха появились, подумал, что Парамону очень полезно смеяться, и сказал:
- А вот еще докучная сказка. Жили-были два братца - кулик да журавль, накосили они стожок сенца, поставили среди польца, не сказать-ли сказку опять с конца? - и повторял её, и повторял.
- Ещё! Другую, - просил Парамон.
- Язык отваливается, - шутливо жаловался кузнец. .- Ну, ладно, вот еще одна, сам сочинил... Жил-был кузнец, у кузнеца был колодец, провалился туда птенец, тут и сказочке конец...
- Был бы конец, если б ты меня не спас, дед! - подпрыгнул Парамон на кровати. - А я уж надежду потерял, думал, не придется мне выполнить свое предназначенье!..
- А какое оно у тебя? - удивился кузнец.
- Пока не знаю, дед. Но у каждого на земле предназначение есть, правда? Значит, и у меня тоже..
- Наверное, прав ты, Парамон... - вслух подумал кузнец.
Утро было ясное, солнечное. В прекрасном настроении кузнец умылся, разложил на сундуке все свои пять рубашек, выстиранные и выглаженные собственноручно, и запел свою утреннюю песню:
- В клеточку, в клеточку! - потребовал Парамон.
Совет этот был, конечно, правильным: рубашка в синюю клеточку была самая красивая.
Кузнец одел эту красивую рубашку с удовольствием, а потом сказал:
- Ну, раз ты уже здоров, Парамон, так слезай с кровати - будем кашу есть!
Кузнец вытащил чугунок из печи, положил кашу себе и Парамону, и они начали есть: кузнец большой ложкой, а Парамон маленькой. Но у него не очень получалось.
- Да ты клюй, не стесняйся, - ободрил его кузнец.
И Парамон перестал стесняться.
- Спасибо, - сказал Парамон. - А теперь пойду поищу крышу над головой.
- Что ты, давай вместе жить, - сказал кузнец и тут же понял, что Парамон не согласится.
Так и получилось:
- Лучше будем жить по-соседству, будем в гости друг к другу ходить, чай пить, кашу есть...
Парамон на крыльцо вышел, руку высоко поднял: "Пока, пока!" и побежал.
Кузнец долго вслед ему смотрел.
ыстро катил на колесе по лесной тропинке
Парамон, зорко по сторонам смотрел.
Не жить же ему под этой кучей хвороста? Тут и от ветра не укроешься.
А это дупло? Не внушает доверия: и тесно, и темно.
А что это за нора под корнями старого дерева? Только заглянул Парамон, как оттуда с грозным чмыханьем высунул свою острую морду барсук. Хорошо, что у Парамона ноги быстрые, удалось убежать.
Парамон решил в деревушку вернуться: что ни говори, а дом лучше любой норы, даже самой благоустроенной. Одна печка чего стоит! В холодную погоду погреться одно удовольствие. А в деревне брошенных домов много...
Повернул Парамон обратно.
А тут - откуда не возьмись - черная туча набежала, молнии заблистали, гром зарокотал. Пришлось Парамону под ёлку спрятаться.
На тропке сразу большая лужа образовалась. Слово “море” донеслось к Парамону откуда-то издалека и задержалось в голове: у него не было второго уха, чтоб обратно вылететь.
Какое было море, Парамон не знал, он только догадывался, что когда-нибудь увидит его, но он был уверен, что оно, возможно, даже больше этой лужи.
Это было очень интересное занятие сидеть под ёлкой, где было почти сухо, и следить за появляющимися на луже пузырями.
Потом дождь как-то сразу прекратился, и на луже вздулся последний пузырь - он плыл один, и не торопился лопаться, и светился всеми цветами... Откуда эти краски?
Парамон вышел из-под ёлки, поднял голову и увидел, что над всем лесом стояла радуга. И такая она была яркая и красивая, что ей не жаль было поделиться своей красотой и с пузырем на луже.
Парамон подпрыгнул от радости и побежал по тропке. Бежал и кричал: ”ого-го!”, потом кричал: ”тру-ля-ля!”
А радуга всё стояла над лесом и не собиралась исчезать.
Издалека он услышал голос кузнеца, который звал его. Обрадовался Парамон, откликнуться хотел, но тут вдруг раздался шум крыльев, гам птичьих голосов и громкое отчаянное уханье: ”Спасите! Спасите!”
Парамон, дороги не разбирая, по кустам, через коряги бросился на помощь. Кому, куда - он не знал, но раз зовут - надо помочь! Единственно, что он успел, это палку на всякий случай с земли прихватил.
Посреди поляны, на пеньке, сидел кто-то большой, темный и отмахивался крыльями и когтистой лапой от множества разных птиц, а они кружили над его головой, налетали, клевали, щипали, толкали это большое темное существо...
Парамон подбежал по высокой траве к нему, услышал шум и трепет сотни крыльев над головой, чье-то крыло даже по его усикам-антеннам чиркнуло, и тогда Парамон поднял палку, отгоняя обидчиков и от себя, и от этого неизвестного существа : нехорошо толпой бить одного!
Птицы разлетелись, уселись на деревья вокруг поляны, но были готовы вот-вот сорваться в бой снова.
- В убежище! В убежище! - заухало огромное существо. - Где моё дупло? Где?
Парамон огляделся:
- Вижу дуб, в нём дупло...
- Да! Да! Туда, скорее!
Парамон побоялся приближаться к этой птице: какие у неё были злые глаза, какой кривой огромный клюв! Поэтому он помогал птице держать путь к дуплу на приличном расстоянии, направляя ее палкой. Наконец, птица ловко скользнула в своё убежище:
- Уф! Я спасена!
- Как тебя зовут? - спросил Парамон.
- Не “тебя”, а “вас”, - отдышавшись, надменно поправила его птица. - Называй меня Сова Матвеевна. Спасибо тебе, ты помог: я днем ничего не вижу. Впрочем, я и ночью теперь плохо вижу, постарела, - вздохнула Сова Матвеевна. - Скоро того... Помирать!..
Жалко стало её Парамону:
- Зачем же вы, Сова Матвеевна, днем-то вылетели? - спросил он её участливо.
- Есть хочется. Ночью охота неудачная была. Я и подумала: переменю профессию, стану философом, буду учить птиц, как жить, а они кормить меня станут. Неблагодарные! Только я на пень, как на кафедру, взобралась, речь начала, они и налетели, и слушать не стали... А я ведь хотела с ними мудростью своей поделиться!
- А вы со мной, Сова Матвеевна, поделитесь, - вежливо попросил Парамон.
- Изволь, дружок, - снисходительно ответила Сова. - Задавай вопросы.
- В чём моё предназначенье?
- Что, что? Повтори, я глуховата стала... Раньше лечу и слышу, как мышка в норе пискнет. А теперь не то...
Парамон повторил погромче и ещё другой вопрос задал, о том, что возможно, а что невозможно в этом мире.
- Ох, - повертела головой Сова. - А ты надоедливый. И не лень тебе вопросы задавать?! С каким бы удовольствием я тебя бы съела, Парамон, да отобьешься ты от меня... Рука у тебя есть, а рука - это сила!
- У меня и палка есть, - буркнул Парамон.
- Принес бы ты мне мышку, - попросила она. - Побаловал бы старуху-уху-уху-у! - жалобно заухала она. - Голодаю я!
- Ладно, - пообещал Парамон. - Что-нибудь придумаем!
Только отошел он от дерева с дуплом, как опять услышал, что кузнец где-то вдалеке его зовёт:
- Парамон! Парамошечка!
Он бежал на зов, и тут на него накинулись птицы. Они налетали отовсюду, клевали его в голову, щипали за антенны, тянули за перья хвоста... Видно, с кем-то его перепутали!
Палка, которую вертел над головой Парамон, мало помогала.
А Сова Матвеевна злорадно и громко хохотала и ухала в дупле. Это было особенно обидно.
Парамон в кусты забился. И хоть весь он промок (куст был после дождя весь в прозрачных каплях), но от птиц спрятался.
Сидел Парамон под кустом, боялся вылезать и что-то жалобно бормотал...
Тут его кузнец и нашел.
- Ты с кем разговариваешь? - заглянул он под куст.
Пришлось всё кузнецу рассказать.
- Да, - засмеялся старик, .- дружно они налетели на сову, за все обиды наказать хотели, что от неё натерпелись. Недаром говорят: дружно - не грузно, а один и у каши пропадет! Ты не обижаешься, что я смеюсь? - спросил кузнец.
Парамон ему руку протянул:
- А чего обижаться? Спасибо, что нашел!
И они в знак дружбы крепко пожали друг другу руки.
- Пошли, - сказал старик.- Я тебе дом нашел!
И тут он увидел, что Парамон весь вымок, озяб, и очень устал, и птицы его потрепали. Сердце старика нежностью умылось, он расстегнул ворот рубашки, подхватил Парамона на руки и осторожно сунул его за пазуху, где было тепло, как на печке.
- Отдыхай, грейся, - сказал и посоветовал, - устраивайся поудобнее.
Старик к дому пошел, ритм его шагов убаюкал Парамона, и он, согревшись, уснул.
роснулся Парамон от громкой брани, одним
глазом он приник к петле на вороте рубашки, как в
щелочку заглянул: бранила кузнеца незнакомая
старуха, очевидно, это была баба Кланя. Она
бранилась, а старик её ещё и подзадоривал:
”Давай, давай! Режь твою правду-матку!”
Мало что понял Парамон из этой брани. Понял только, что обижала она старика разными словами, да ещё понял, что требовала все одуванчики во дворе кузнеца выполоть, а то они, как враги, с его двора к ней на грядки, как разведчики, по-пластунски ползли и ползли.
- Да ты посмотри, как у меня здесь красиво, - растолковывал ей кузнец. - А потом... Первейший закон жизни - беречь и лелеять каждую былинку, в каждой травке весь Космос видеть!...
- Ты что, издеваешься? Сорняки бережешь?! Или в самом деле дурачина? - закричала баба Кланя. - Лодырь! Художник от слова “худо”!
Парамон решил, что пришла пора вступиться за деда. Он высунулся из-за ворота рубахи, сердито взглянул на злую бабу Кланю и сказал:
- Сама дурачина! - и погрозил ей кулачком.
Баба Кланя замерла, потом взвизгнула и побежала прочь, крестясь на ходу.
- Не хулигань! - сказал строго старик-кузнец.
- Больше не буду, - слукавил Парамон и спросил: - А мы уже пришли? А где мой дом?
- Сначала пообедаем...
Прыг! Прыг! Прыг! Отдохнувший за пазухой Парамон легко преодолел три ступеньки крыльца и вкатился на колесе в дом, закружился на своём колесе по полу, да быстро-быстро, как юла.
- Вот как ты умеешь! - кузнец руками всплеснул.
- Сам не знал! Я только что научился!
Баба Дуня вошла, парное молоко принесла, спросила:
- А чем вы бабу Кланю так напугали? Она даже заикаться стала!
- Мы ничего!.. - вместе отозвались кузнец и Парамон.
Баба Дуня птичьего языка не понимала, зато кузнеца, что бы он ни говорил, как бы не отнекивался, насквозь видела:
- Так я тебе и поверила! Признавайся сей же час!
- Она Парамона испугалась, - объяснил старик. - Она меня за одуванчики в моем дворе ругала, а Парамон вступился в защиту...
- Ой, плохо! Как бы не напустила она на Парамошу своего разбойника-кота! Остерегайся, Парамоша, остерегайся милый, - запричитала баба Дуня.
Тут-то Парамон и понял, кто его в колодец загнал: кот-разбойник!
А старик-кузнец достал из сундучка завёрнутую в чистое полотенце толстую книгу:
- Этот “Травник” мне от бабушки моей, Анисьи Егоровны, достался... Вот послушайте, как тут про одуванчик нежно пишется...
Парамон вскочил на стол, подвинулся поближе, увидел: на большом листе - нарисован одуванчик, и был он, как живой...
А на другой странице рассыпаны какие-то черненькие значки. Как ровненько бегут они друг за другом. Зачем? Что они значат?
Рисунок - это понятно: напоминанье о цветке... Зимой, например - кругом снег, а тут, как живой, цветет золотой одуванчик...
И Парамон понял, почему старик так хотел нарисовать тот прекрасный цветок: на мохнатом светло-зеленом стебле - лиловая голова... Чтоб зимой смотреть!
- Слушайте, - сказал старик, - слушайте, как описывает одуванчик старая книга: “... листья его расстилаются по земле, кругом листиков рубежки, и из него на середине стволик, тощий, прекрасен, а цвет у него желт, а как отцветёт, то пух станет шапочкою, а как пух сойдет со стволиков, то станут плешки, а в корне, на листьях и в стволике, как сорвёшь, в них беленько... ” - даже голос у старика прервался: - Как ласково написано, с какой любовью, мы уже так ни про птицу, ни про травинку не скажем... Великая любовь и великое простодушие!
- Правда твоя, Савелий Яковлевич, - загрустила отчего-то баба Дуня.
Только Парамон хотел про черненькие значки в книге спросить, как вдруг у крыльца кто-то громко и весело залаял.
- О! Шарик явился! - обрадовался старик. - Где-то три дня гонял, я уж думал - пропал, а он объявился!
Парамон перебрался на подоконник, в окно выглянул: посреди одуванчиковой поляны стоял и вилял хвостом мохнатый рыжий зверь, и, кажется, он даже улыбался.
- Это Шарик? - спросил Парамон с опаской.
- Шарик. Да ты не бойся, - успокоил его старик-кузнец. - Он добрый, он тебя, если что, защищать будет.
- Ну, я пойду, - сказала баба Дуня. - Вечером я вам еще молочка принесу. А бабы Клани вы опасайтесь! Не показывайся ей, Парамоша, - она погладила его по спине двумя пальцами и ушла.
Парамон в знак прощанья руку высоко поднял: “Привет! Привет!”
- Давай с Шариком знакомиться, - предложил кузнец, аккуратно заворачивая в полотенце большую книгу в старинном кожаном переплёте.
Вот и спрятались и одуванчики, и зверобой, и ромашки, и все-все другие травы и цветы... И черненькие значки, на муравьев похожие, спрятались.
Но когда-нибудь, Парамон решил, он про них все расспросит и узнает, зачем они людям.
Они вышли на крыльцо. Шарик остолбенел и хвост поджал.
- Он что, меня испугался? - с восторгом спросил Парамон.
- Ай, Шарик, как не стыдно, - укорил его старик. - Не бойся Парамона, вы друзьями должны стать!
Шарик лёг на одуванчики и пополз к старику. А Парамон услышал, как он полз и бормотал:
- Да как же его не бояться?! Вон ухо какое большое висит. И рожки торчат на голове. Вдруг он ими бодается? А колесо? Ну, никогда такого не видел! Что это, он руку ко мне протягивает?! - и Шарик зарычал на всякий случай.
Парамон руку отдёрнул, за ногу кузнеца спрятался.
- Э нет, так дело не пойдет! - кузнец сел на ступеньку, на одно колено посадил Парамона, на другое колено привлёк Шарика - одна голова только и поместилась - и сказал:
- Ну, поговорите, заключите договор о дружбе и ненападении, а я пока на солнышке погреюсь.
- Ты кто? - спросил Шарик.
- Я - Парамон.
- Ты злой или добрый?
- Вообще-то добрый, но становлюсь злым, когда на меня нападают, - честно ответил Парамон, вспомнив, как он от стаи птиц отбивался.
- Я не буду на тебя нападать: кто с моим хозяином дружит - тот и мой друг, - завилял хвостом Шарик.
Парамон руку ему протянул. Шарик не мог пожать ее, поэтому лизнул вместо рукопожатия.
- Вот и хорошо, - сказал старик-кузнец. - И всегда дружите! А теперь пошли, Парамон, - я тебе твой дом покажу.
Через одуванчиковую золотую красоту они прошли вниз к ручью.
Старик, оказывается, решил: пусть Парамон его старую баньку занимает - и отдельно будет жить, и в очень близком соседстве.
анька стояла на краю огорода, почти скрытая
кустами цветущей бузины, рядом с нею журчал
ручей, растекавшийся неподалёку чистым озерком.
Понравилась снаружи банька Парамону, но когда внутрь вошли - ахнул: пыль, паутина, печка потрескалась, чёрная, полок сломан, а окошко маленькое, грязное, совсем света не пропускает...
- Не унывай, Парамон, - подбодрил его кузнец. - Мы здесь такую красоту наведем! Руки-то у нас есть!..
Откуда-то старик ведро и тряпки принес:
- Давай, Парамон, первым делом паутину победим!
- Давай! - соглашался Парамон.
И стало чуть-чуть чище.
- Давай, Парамон, окошко вымоем!
- Давай, дед!
Оконце стало таким прозрачным, что солнце заглялывало в него с превеликим удовольствием.
- Давай, Парамоша, пол мыть!
- Давай, дед!
Не ленив был Парамон. Шарик только диву давался, как Парамон по баньке носился на колесе, воду из кружки во все уголки, и на каждую досточку лил, а потом песок с бережка таскал и по полу рссыпал, а старик песком изо всех сил грязь оттирал.
Пол, вымытый с песком, стал желтый-желтый.
Всё умел старик: полок чинить, щели латать, доски прибивать, печку белить,,,
Он развел огонь в побеленной печке, а Парамону сказал:
- Пусть просохнет, мы её потом разрисуем. Ты что хочешь, чтоб я нарисовал?
- Луну, и звезды, и цветы...
Старик еще раз печку побелил и рассказывал:
- Я всегда рисовать любил, сызмалу ещё... Как-то мать побелила печку, а я её разрисовал углём. Мать меня полотенцем, полотенцем по мягкому месту! Я кричу: ”Это же лебедь!” А она мне: ”Я тебе покажу, как грязь разводить!” Так и не поняли мы друг друга, - засмеялся кузнец.
- А дальше что было?
- Дед у меня был хороший. Мать обругал, что она меня обидела, а мне бумагу купил, краски, карандаши разноцветные: “Рисуй, сказал, внук, вволю!”
- Хороший дед...
- Хороший, светлая ему память... Это от него я научился язык птиц и зверей понимать.
- А разве не каждый это умеет? - удивился Парамон.
- Ну, что ты! Конечно, не каждый, к сожалению. Один на миллион понимает, а, может, и один на два миллиона!... Пойдем, Парамон, в кузню. Пока печка сохнет, я тебе крючок на дверь сделаю, закрываться на ночь будешь.
Шарик в баньку, пока они убирались, не заходил, чтоб не мешать, а как про кузню услышал - первым туда побежал.
Они пришли - а Шарик уже у двери хвостом машет:
- Я и тут буду вас охранять!
- Охраняй, охраняй, милок! - дед ему сказал.
Кузня была рядом с домом старика, в сарае. Тут тоже, видно, никто давно не работал.
- Вот ответь мне на вопрос: что веселит сердце? - спросил старик у Парамона, одевая большой кожаный передник.
Парамон не знал.
- Мал ты ещё, потому и не знаешь. Работа сердце веселит...
Интересно было Парамону и как огонь в горне пылает, и как железный прут из твердого и черного становится красным и мягким, и как искры летят и гаснут, и как старик ловко молотом орудует “бух-дзинь! бух-дзинь!”
Старик схватил раскаленный крюк щипцами и - в ведро, чтоб охладился.
”Ш-ш-ш!” послышалось из ведра, и все паром заволокло.
Парамон попробовал молот поднять, которым старик орудовал, но даже сдвинуть его с места не смог.
- Сильный ты, дед, - с уважением сказал он.
- Не-е, сейчас уже сила не та... Скучаю я по работе кузнечной, Парамоша, привык я: сорок два года у горна отстоял. Много железа через мои руки прошло - поезда нагрузишь... Сколько, считай, железа загубил...
Парамон не понял, почему старик загрустил:
- Так уж и загубил? - не поверил он.
- А что ж, на куски ведь рубил, - улыбнулся старик, а потом прикрыл глаза худой рукой, чтоб огонь не слепил, и сказал: - Сколько всего сделал вот этими руками - поезда нагрузишь, Парамон, большие поезда!..
Парамон еще не знал, что это такое “поезда”, но догадывался - это непременно что-то очень тяжелое, огромное. А так как у него было только одно ухо и что в него влетало всё-всё Парамон запоминал, то он и это слово запомнил, чтоб потом узнать, что это такое.
Старик вытащил остывший крюк из ведра, вертел его щипцами и любовался:
- А теперь скажи мне, Парамон, - спросил он, - что радует глаз?
- Крюк, который ты, дед, выковал, - с почтением ответил Парамон.
- Возьми шире: радует глаз всякая красиво сделанная тобой вещь!
И тут вруг Шарик отчаянно залаял.
- Прячься, - скомандовал кузнец, - чужой идет!
Парамон забрался под плетеное лукошко. Сквозь дыры между прутьями ему было всё видно. В кузницу вошла баба Кланя:
- Работаешь? - подозрительно огляделась она.
- Работаю.
- Лодырь работает и в воскресенье, - с осуждением сказала баба Кланя, и вдруг глаза ее любопытством заблестели: - А зачем тебе этот крюк? Заказал кто? А кто?
Старик пропустил вопрос мимо ушей, а Шарик зарычал на неё.
- Уйми собаку! - потребовала она и вдруг, вспомнив, со страхом спросила: - А что у тебя за рукастый зверь за пазухой был?
- Домовой, - весело посмотрел на неё кузнец.
- Домовых нынче нету!
- Нет? А рукастые звери есть?
- Рукастых зверей тоже нет, - растерялась баба Кланя. - Вот разве только обезьяны?!...
- Значит, это обезьяна была.
- Обезьяны у нас не водятся...
- Вы, Клавдия Егоровна, это точно знаете? - улыбнулся кузнец.
- Не дури меня - конечно, точно!
- Тогда, Клавдия Егоровна, тебе это просто померещилось. Могло тебе померещиться?
- Могло... - неуверенно сказала баба Кланя.
- Значит, так и есть. Ты за чем ко мне шла?
- Дождь был - крыша протекла. Починишь? - потребовала баба Кланя. - Внуки скоро на каникулы приедут. а в избе сырость...
- Сегодня я занят, завтра прийду, с утречка! - сказал кузнец, собирая инструменты и гася огонь в горне.
- Ну и глуп же ты, Савелий, я тебя всё обижаю да ругаю, а ты безотказный. Хоть бы деньги с меня стребовал!
Шарик зарычал на нее, а кузнец сказал:
- Не в деньгах счастье!.. Ладно, иди уж, недосуг мне сегодня - завтра жди...
Баба Кланя ушла, так и не узнав, зачем кузнец крюк делал, Шарик рычал ей вслед.
- Чего меня так твоя собака не любит? - уже с одуванчиковой поляны крикнула баба Кланя. - Посадил бы ты ее на цепь, а то укусит кого!
Шарик не выдержал и залился громким лаем. Старик попросил Шарика не ругаться: он же понимал, что Шарик не просто лает, а ругается на бабу Кланю предпоследними словами.
Шарик заворчал:
- Каждый бы ругался, если б его на цепь хотели посадить. Вылезай! - крикнул он Парамону, - Она ушла.
Старик-кузнец сначала хорошо загасил огонь в горне, прихватил выкованный крюк, а из дома принес много разных красок в тюбиках, пакетах, в банках, положил всё в большое круглое лукошко, под которым недавно Парамон прятался, и сказал:
- Пошли дом твой украшать, Парамон. А ты, Шарик, нас охраняй.
- Договорились! - сказал Шарик.
тарик-кузнец взял себе большую кисть, Парамону
дал поменьше и велел:
- Смотри и делай, как я. Сумеешь?
Парамон решил, что это будет эксперимент ( иначе говоря, опыт), и решил, что надо проявить все свои способности, чтоб деду понравиться: дед - художник, и внук - тоже в грязь лицом не ударит!
И расписали они всю печь, и трубу печную до самого потолка, и стену за печью, а Парамон сам, один, всю дверь разрисовал, и старик похвалил и его, и себя:
- А что, Парамон, неплохо у нас получилось?!
- Хорошо получилось, - подтвердил Парамон.
И они, конечно, были правы.
На печке расцвели всякие луговые цветы: и красные смолки, и желтые лютики, и голубые колокольчики...
На печной трубе расселись птицы. И все с яркими перьями, а хвосты переливались, как у павлинов... Одна птица была белая-белая - это был белый лебедь...
А на стене за печкой - совсем, как хотел Парамон! - смотрела и улыбалась им Луна, и три серебряных звезды - ближняя, средняя, дальняя - тоже смотрели на них...
А на двери, которую расписывал только один Парамон, среди зеленых листьев гордо поднимал свою голову желтый одуванчик по имени Ванюша.
И в верхнем правом углу оберегала его от разных бед Сова Матвеевна (очень похоже нарисовал ее Парамон), которая была когда-то умной, а потом на старости забыла ответы на все вопросы, даже самые простые.
Парамон рассказал кузнецу про Сову Матвеевну, и кузнец обещал сообразить, чем и как они будут ее подкармливать: надо же старым и слабым помогать.
- Так, - сказал кузнец, довольный работой, - теперь бы в баньку кошку на счастье пустить, первейшая русская примета, но кошки у нас нет...
- Давай Шарика пустим? Можно?
- Обойдемся Шариком, - согласился старик, открыл дверь и вежливо пригласил. - Войди, пожалуйста.
Шарик вошел, огляделся и так ему в баньке понравилось:
- А можно я тут с Парамоном буду жить?
- Ай-яй-яй! А кто деда охранять будет? - устыдил его Парамон. - Ты в гости ко мне будешь приходить.
- На новоселье дарят подарки. Что ж я тебе подарю? - задумался кузнец. - Пойдем, Парамон, любую мою картину выберешь, вот тут, рядом с оконцем, картина очень хорошо будет смотреться!
Но они никуда не успели пойти. Шарик взвизгнул как-то ласково.
- Это баба Дуня идет, - объяснил старик-кузнец, который пока лучше понимал Шарика, чем Парамон.
Баба Дуня стала в дверях и вздохнула радостно:
- Ой, как у вас тут стало чисто да красиво!.. А цветы, цветы-то! Как живые!..
- Это мы, это мы сами рисовали! - закричал Парамон.
Баба Дуня, конечно, не поняла его, но порадовалась:
- Как зачирикал! Знать, совсем выздоровел!
Парамон не обиделся на бабу Дуню, дед ему объяснил - не каждому дано понимать язык птиц и зверей. Жаль, но что поделаешь!
- Я вам молочка парного, теплого еще, принесла и пирожков с луком, - выложила свои гостинцы на чистейший полок баньки баба Дуня. - Угощайтесь, милые, и Шарику дайте.
Шарик голову не бок благодарно склонил, хвостом завилял радостно: всегда приятно, когда о тебе не забывают.
- Вот у нас и новоселье! - обрадовался старик-кузнец.
лово-то какое веселое - новоселье!
Парамон даже подпрыгнул от радости - ура, новоселье!
- А раз так, Савелий Яковлевич, надо бы по маленькой, - лукаво сказала баба Дуся. - Ведь на праздник и у воробья пиво!
- Я мигом! - как молодой, подхватился кузнец. - Сей момент!
Он вместе с Шариком сбегал домой и принес бутылку с прозрачной жидкостью, соленый огурчик и стаканы. Он и баба Дуня выпили немного прозрачной жидкости, заели её огурчиком, а потом уж все вместе ели пирожки с луком и пили молока, кто сколько хотел. Было очень весело, но чего-то не хватало.
Старик-кузнец сказал:
- Шарик, слетай, гармонь притащи!
Парамон пирожок доесть не успел, как Шарик гармошку притащил.
- Ох, давно я музыку эту в руках не держал, - сказал кузнец и ловко так по кнопочкам пробежал пальцами.
- Ну, спляшем?! - вскликнула баба Дуня, - Пусть лихо спит, а злые люди не завидуют. В лихости да в зависти - ни проку, ни радости!
Кузнец склонился к гармони, растянул ее, скомандовал:
- Выходи!
Баба Дуня вышла да с приплясом:
- Пляши, Парамон! Почему не пляшешь? - спросил кузнец.
- Не умею! Не умею! - в отчаянии закричал Парамон: ему очень хотелось плясать.
- Сначала одной ножкой топни, потом другой ножкой, потом покружись - крыло в одну сторону, а ручка над головой... Ну?
Уже баба Дуня для него частушку запела:
А Парамон всё еще соображал, какой ногой лучше топать.
Старик играл, баба Дуня пела, Парамон топнул левой ногой...
И тут он увидел Луну. Она заглядывала в окошко и смеялась. И Парамон подумал, что это она над ним смеется, над тем, как неуклюже он начал плясать. Он остановился.
- Здравствуй, Парамон. Почему остановился? - спросила Луна.
- Не умею!
- Ты много еще чего не умеешь. Учись. Я люблю, кто пляшет, и поет, и радуется...
Разговор их никому не был слышен. Кузнец подумал, что Парамон остановился потому, что застеснялся.
- Ну, Парамон, давай вместе, - поднялся он. - Кто в радости живет, того кручина не возьмет! Давай с правой ноги!
Уж Парамон старался! Он и ножкой топнет, и подпрыгнет, и другой топнет, и на колесе повертится, и хвост веером распустит, и крыло развернет, и поклонится, и снова подпрыгнет!..
И старик-кузнец вместе с ним плясал, да всё с частушками:
Баба Дуня плясала, и тоже с прибаутками:
Ох, и весело у них в баньке было!
Одуванчик Ванюша в ритм головой золотой качал, чуть с двери не соскакивал.
Сова Матвеевна с той же двери подмигивала и ухала.
Птицы на печной трубе хлопали крыльями, желая в пляс пойти.
Луна, что в окошко заглядывала, и Луна, на стене нарисованная, - обе смеялись.
А Шарик хвостом размахивал и бодрую песню пел: “Собака бывает кусачей только от жизни собачьей!..”
- Спасибо, Парамон, - сказала ему Луна. - И до свиданья.
- Ты уходишь? - остановился он.
- Да, меня над Сьеррой-Невадой ждут. До свиданья! - и уплыла.
Кузнец остановился, баба Дуня лицо платочком вытирала:
- Ну и новоселье у тебя, Парамошечка, отменное было! Ну что ж, хоть есть нечего, зато жить весело! Правда?
- Дед, - спросил Парамон, - а где это Сьерра-Невада?
- Далеко где-то... Дале-е-ко-о!
- А ты там был?
- Нет, Парамон, никогда не был...
- Что он чирикает? - забеспокоилась баба Дуня.
- Спать хочет. День-то какой у нас долгий был. Пошли-ка по домам. Спокойной ночи, Парамон. Смотри - на крюк закройся. А ты, Шарик, и за домом, и за банькой присматривай.
- Гав, - сказал Шарик, что означало: ”О чём разговор. Конечно!”
Парамон уснул не сразу.
Сначала он подумал, как завтра пирожком Сову Матвеевну накормит.
Потом долго соображал, кто там за печкой поет. Не сразу, но догадался - это же сверчок запечный, у кузнеца тоже такой есть.
Думал он и о том, как завтра Луну увидит, будет играть с ней и так, между делом, спросит, что такое Сьерра-Невада...
Он уже почти засыпал, но вдруг увидел через окошко Ближнюю Звезду...
Он настроил свои антенны-усики и просигналил:
- Дорогая Звезда, я очень доволен своим днем.
- А почему? - засмеялась Звезда, как колокольчики зазвенели.
- Не знаю... Просто доволен своим днем. Прости, что тебя побеспокоил.
- Нет, Парамон, это очень важное сообщение. Быть довольным своим днем совсем не такая малость, как ты подумал... Спокойной ночи, дружок!
н проснулся потому, что услышал, как кто-то
ломится в дверь его баньки. Сначала раздавался
дробный топот, словно кто-то разбегался, а потом
громко “бух!” в дверь, и всё сначала - топот и
“бух!”...
- Кто там? - храбро крикнул Парамон.
- Это я, коза Марья! - и снова “бух!” в дверь.
- Ты что, глупая? - разозлился Парамон.
- Баба Кланя говорит, что глупая, а она хозяйка - ей виднее,- и снова “бух!” в дверь.
Парамон размышлял: ”Как же мне быть с этой глупой козой? Она точно дверь мне разобьёт, и пропадет мой одуванчик Ванюша”.
Но тут вовремя Шарик появился, залаял и, кажется, даже куснул её, и коза Марья с достоинством удалилась.
А Шарик грозно рычал ей вслед:
- Увижу тебя тут - разор-р-р-ву!
Парамон стал на пороге баньки.
Какое хорошее было утро! Легкий туман уже таял над зеркалом озерца, всё зеленело вокруг, на каждой травинке роса блестела, а в ней радуги играли.
А в кусте бузины свою утреннюю песню выводил соловей...
- Дед уже встал?
- Поднялся, - ответил Шарик, повиливая хвостом, - поднялся, и уже утреннюю песню свою поет, и нас завтракать ждет. Побежали.
Кузнец каждое утро надевал новую рубашку: он был щёголь и аккуратист. Рубашек у него было целых пять штук, и он сам стирал их в тазу, полоскал в ручье, сам гладил электрическим утюгом, поэтому мог петь каждое утро:
“Ох, какую ж мне рубашечку надеть,
Чтоб на меня было приятно поглядеть?”
- В клеточку, в клеточку! - еще со двора, с одуванчиковой поляны, на бегу закричал Парамон.
- Каждый день в клеточку? - выглянул старик из окна. - Давай сегодня зелёненькую оденем?
Кузнец причесывался перед крохотным зеркальцем, и тут Парамон вдруг заметил:
- Волосы у тебя, дед, совсем белые?! Как снег!..
- Разве диво, что снег на голову упал? Сколько по метелям пришлось ходить, - промолвил старик-кузнец. - Это у тебя вон пёрышки какие яркие - молодой! А кстати, как спалось на новом месте? Что снилось?
А Парамону снилась Луна и таинственная Сьерра-Невада, но он не хотел на эту тему распространяться: это была его тайна!
- А я во сне летал, - мечтательно сказал кузнец. - Земля подо мною поворачивается круглым боком... А мне так легко, я смотрю, любуюсь и вдруг понимаю - это же вот она, Земля-кормилица!..
- Пусть и мне такой сон приснится, - попросил Парамон.
- Редко кто чужие сны видит. Тебе свои будут сниться...
Они позавтракали. Старик-кузнец ушел к бабе Клане крышу чинить. Баба Дуня на центральную усадьбу за хлебом ушла. Шарик после завтрака спать на солнышке улегся. А Парамон без определённых занятий оказался.
С одной стороны бездельничать очень хорошо - всякие мысли приходят и среди них может оказаться хоть одна ценная, которую с большим толком можно в дело пустить, но с другой стороны, когда ждешь вечера, чтоб Луну повидать, то безделье - просто мука: вечер кажется таким далеким, что до него просто не дожить! Чем же заняться?
Он и кур по двору погонял - надоело.
Он и Шарику травинкой нос пощекотал - Шарик морщился, чихал, но не проснулся.
Он все одуванчики пересчитал на одуванчиковой поляне... Если он не ошибся, то их цвело тут девятьсот восемьдесят семь.
- Недаром говорят, ох, недаром, что ждать и догонять труднее всего, - подумал Парамон и вдруг вспомнил: - Побегу-ка я Сову Матвеевну покормлю, наверное, сидит в своем дупле голодная и злая...
Сова Матвеевна дремала, но что за сон на голодный желудок. Пирожок она в один миг съела, клювом пощёлкала, промолвила:
- Спасибо, Парамон. Кстати, ты знаешь, как сказать “спасибо”, чтоб тебя все-все, даже иностранцы поняли? Нужно прижать руку к груди, там, где у тебя сердце, и поклониться... Охо-хо-о!..
- Почему вы вздыхаете, Сова Матвеевна?
- Как же не вздыхать!? Разве пирожок, да еще вчерашний, да еще с луком, - это еда для благородной птицы? Мышку бы мне!.. Поймай мне мышку, Парамон, а я тебя хорошим манерам учить буду. И премудрости тоже. Вот например: ”... тогда только можно поверить, что ты ее увидел, когда внезапно в душе засияет свет... ”
- Что увидел? - заинтересовался Парамон. - Кого увидел?
- Не помню... Приходи завтра. Может, вспомню. И мышку не забудь притащить - побалуй старуху!
- Приду, - пообещал Парамон.
- Глупый ты, Парамон. Мне помогаешь, а того не знаешь, что в прежние времена я б тебя поймала и съела!.. - громко заухала Сова Матвеевна: она была глуховата, ей казалось, что она тихо шепчет, а на самом деле так громко ухала!
Но Парамон не обиделся. Если он на нее обидится, кто же ее кормить будет?
Парамон вернулся в деревню и решил посмотреть, как дед крышу чинит бабе Клане. Он пробрался огородами к ней во двор и затаился в кустах сирени.
Старик-кузнец на крыше трудился, а баба Кланя снизу ему указания давала - она любила указания давать, думала, что лучше всех всё знает - и как огород обрабатывать, и как крышу чинить, и даже как правильно жить.
Возле нее сидел черный кот, и хотя он сидел и облизывался, видно, позавтракал сытно, но доверять ему было нельзя: Шарик предупреждал держаться от него подальше.
Баба Дуня вернулась, хлеб принесла себе, бабе Клане и старику-кузнецу.
Шарику кусочек дала, он мигом его съел и “спасибо” сказал.
А черный кот от своего куска отошел недовольно, брезгливо лапы отряхнул, словно говоря: “Неужели вы думаете, что я буду сухой хлеб есть?!”
Тут Парамон испугался - ему показалось, что черный кот заметил его в кустах сирени, но обошлось...
Черный кот прошел мимо, вскочил на высокое крыльцо и разлегся там, как хозяин. Парамон - бочком, бочком! - и собрался незаметно улизнуть, но неловко ветку задел, и черный кот ухо насторожил. Парамон затаился.
- Когда твой внук приезжает? - спросила баба Кланя у бабы Дуни.
- В четверг Алешеньку привезут, в четверг, - обрадованно сообщила баба Дуня. - А твои внуки когда прибудут?
- А мои “архаровцы” двадцать пятого обещались.
- Вот и повеселее нам будет. Без детского голосу жить скучно!
- Уж и веселье настанет! - брюзгливо сказала баба Кланя. - Дым коромыслом, я с ними с ног сбиваюсь. Это у тебя Алексей тихоня, а мои одно слово - “архаровцы”!..
Черный кот встал, выгнул спину.
Парамон опрометью помчался к своей баньке. Все-таки ждать вечера лучше всего было на своем пороге: безопаснее как-то.
Он сидел на порожке, смотрел, как вода в ручье течет, и думал о каком-то Алеше и каких-то “архаровцах”.
Кто они такие и будут ли они дружить с ним, добрые они или злые?..
Неизвестность всегда и волнует, и пугает.
меркалось, когда старик-кузнец кончил латать
крышу .
Баба Кланя всё-таки хотела ему заплатить за работу - кузнец не взял денег.
- Пустодом ты, Савелий, твоя доброта хуже воровства, себя сам обижаешь,- поругала его по привычке баба Кланя, но в глубине души рада была, что денежки сохранятся: не верила она мудрости, что скупой никогда не разбогатеет, а добрый никогда не разорится.
Кузнец вернулся домой, позвал Парамона, порубил ему крутое яичко, сам за кашу сел и сказал:
- Ну, наработался - рука ложку не удерживает!
Радостно и весело сказал. Почему? Это было не очень понятно Парамону, но запомнилось: у него не было другого уха, чтоб вылетать.
Стемнело.
Баба Дуня свою корову по имени Актриса уже подоила и молоко в погреб убрала.
Баба Кланя с трудом загнала в сарай глупую козу Марью, заперла и сарай, и погреб, и все двери в доме на всякие крючки и замки и спать легла.
Черный кот на охоту двинулся. Он очень любил ночью охотиться.
Шарик и кошечка бабы Дуни по имени Маркиза, которая очень понравилась Парамону (Шарик их познакомил), отправились на опушку песни петь. Они часто вместе пели.
Потух свет сначала у бабы Клани, потом у бабы Дуни, а потом и у старика-кузеца. У него всегда позже всех горел свет.
Перед сном кузнец очень любил интересные книги почитать.
Всё-всё затихло, успокоилось: ветер перестал играть с листвой, роса засияла на каждой травинке, ручей бежал неслышно, даже лягушки перестали квакать...
И тут взошла Луна.
Она поздоровалась с каждым деревом, с каждой травкой, со всеми, кто не спал в лесу, в поле, в ручье, в пруду...
На ее приветствие громче всех откликнулись лягушки, закричали, как оглашенные:
- Здравствуй, Луна! Привет, Луна! Виват, красавица Луна!
- Ура, ты пришла! - закричал радостнее и громче всех Парамон. - Я так ждал тебя!
-Здравствуй, дружок! А тебя очень неплохо кузнец устроил, - оглядела Луна его баньку. - А вокруг какая бузина прекрасная, она очень украшает твой дом! Ты куда, Парамон? - удивилась Луна.
А он в это время ловко взбирался на высокую березу, цеплялся за сучья клювом, рукой, помогал крылом, хвостом, и забирался все выше, выше...
- Я хочу быть поближе к тебе!..
Луна улыбнулась:
- Слезай, Парамон! Даже с верхушки самого высокого дерева ты не станешь ближе ко мне. Мы сейчас по-иному беседу наладим.
Парамон удивился, но послушно спустился. И вдруг он увидел: стоит Луна в пруду, смотрит на него и говорит:
- Так о чем ты хотел спросить меня, Парамон?
Растерялся Парамон, увидев Луну так близко. Все вопросы сразу забылись, но он решил, что молчать нехорошо, а лучше еще раз поздороваться. Он так и сделал:
- Здравствуй, Луна!
Луна засмеялась:
- Сегодня я не Луна, сегодня я Месяц. Люди меняют платья, а я имена.
Парамон вдруг увидел, что в пруду стоял сияющий узкий серп. Он очень удивился:
- У тебя много имен?
- Никогда не считала, да, наверное, и счесть невозможно. Часто влюбленные смотрят на меня и шепчут имена своих возлюбленных, и ничего не поделаешь - все эти имена становятся моими!..
- А твоё любимое имя? Луна?
- Да, и Луна тоже... А еще Муун, а еще Лялюн, а еще Селена... Правда, красиво? И еще, пожалуй, Елена и Любовь... Это мои тайные имена, их только друзья знают. А ты можешь назвать меня только тебе известным именем, каким тебе больше нравится.
Парамон был тронут и польщен, он тут же сказал:
- А я тебя буду называть Ниночка Грантовна!
- Откуда у тебя это имя?- удивилась Луна.
- Не знаю... - задумался Парамон. - Нечаянно откуда-то в одно ухо влетело - и задержалось, у меня так бывает. Но, правда, красиво и таинственно?
- Я не буду возражать, если ты назовешь меня так. Тайное имя, только для тебя!..
- Когда мы будем говорить на серьезные темы, я буду называть тебя Луна. Это звучит так торжественно. А когда мы будем просто играть, я буду кричать тебе: ”Привет, Ниночка, догоняй!” или “Раз, два, три, я уже спрятался!.. Грантовна, иди искать”... Так друзьям кричат.
- А ты думаешь, мы только друзья? - улыбнулась Луна.
Парамон. засмущался. Он хотел бы сказать, что полюбил Луну мгновенно, как только ее увидел, но не решился: нельзя же вот так сразу!
Но Луна как-то узнала его мысли и сказала:
- Я тебя тоже полюбила, Парамон, - и так хорошо улыбнулась ему.
Он посмотрел на себя в тихие воды озерца, как в зеркало, увидел: большие круглые глаза, тупой и короткий нос, большое ухо с правой стороны головы болтается, усики-антенны торчат на затылке... Парамон расстроился, пригладил перья на голове и сказал печально:
- Ты меня не можешь полюбить, - впрочем, он тут же добавил с надеждой, - но мужчине и не обязательно быть красивым, правда?
- У тебя душа красивая. А ее в зеркалах не увидишь.
- Да?
- Да. Ты всем помогать готов. А еще мне твоя храбрость нравится. Не каждый бы так мужественно продержался в холодном колодце.
Парамон повеселел, приободрился.
- Давай поиграем, - предложила Луна, - а то мне скоро уходить: работа ждет.
Парамон очень удивился: разве Луна работает? Ему казалось, что такая красавица и слова такого не знает - “работа”.
- О, Парамон, всё на земле и в небе работает, у каждого своя работа.
- А ты что делаешь?
- Вздымаю океаны и посылаю приливы на берега... Помогаю кораблям определяться в морях, без меня капитанам часто не найти дороги ночью, - Луна засмеялась, вспомнила: - Как капитаны меня не любят! Так крепко по моему адресу выражаются: ”Самое никудышнее светило - Луна!”
- Почему? - обиделся за нее Парамон.
- Морякам по звездам легче определяться: звезды всегда на месте, а я все время в движении. Но я почти всегда в небе, а звезды часто в дымке или за облаками. Вот и приходится морякам - нравится или не нравится! - а со мной дружить!
- Очень интересно, - проговорил Парамон.
- А еще, конечно, очень важная работа - светить. Без моего света какие бы ночи были темные! Одинокие путники то и дело падали и расшибали бы нос до крови. А еще я строю лунные дороги на воде - посмотри...
Парамон посмотрел и увидел сияющую дорожку на глади воды, она куда-то далеко-далеко уходила.
- Люди видят мои дороги, и им хочется к Небу подняться. Кажется - стань на дорожку и добежишь!.. А потом... Ты не заметил, как ты выше стал? Подрос?
- Заметил,- выпрямился Парамон. - Это тоже ты?
- Да, я помогаю расти всему живому, но об этом мало кто знает. Ну, а вот еще - впрочем, это уже не работа, а почти развлечение! - я посылаю беспокойные сны всем недобрым людям...
- Какие?
- Будто кто-то гонится за ними, или будто кто-то их богатство украл, или.. Ой, Парамон, прости, но мне надо спешить!
- Уже? Погоди, хоть немного поиграем!
- Я только успею, пожалуй, на луче тебя поколыхать...
И Луна опустила к нему серебряную нить луча:
- Держись, - сказала она.
И он ухватился крепко-крепко.
- Ну, полетели, - сказала Луна.
Луч был тонкий, и рука Парамона скользила, он распушил хвост, раскинул крыло, чтоб быть легче, и почти перестал сколько-нибудь весить. Теперь он уверенно держался на луче и мог взглянуть вниз...
Он увидел свою баньку, дверь ее была распахнута, и одуванчик Ванюша, счастливый, махал ему с двери широким листом.
Он увидел дом кузнеца, увидел всю лесную деревушку, где жили только баба Дуня, баба Кланя, старик -кузнец и он, Парамон...
Он увидел ручей и услышал, как тот жаловался Луне, что все его роднички илом заплывают, а никто этого не понимает...
- Я ему помогу, - пообещал Парамон, а Луна сказала ему “молодец”.
Он увидел огороды, а подальше - широкое поле, а в другой стороне увидел сияющий в лунном свете лес, и каждое дерево ему было уже знакомо. А так как он глядел в оба, то сразу понял, что это и есть та Земля-кормилица, которая недавно снилась кузнецу.
Луна несла его над лесом:
- Парамон, ты ветра не боишься? Может, нести тебя помедленнее?
- Не-е-ет! Ветер летать помогает!
Луна смеялась вместе с Парамоном, и от смеха серебряный луч раскачался, рука его соскользнула и - шлеп! - Парамон возле одуванчика Ванюши распластался.
- Боже мой! - встревожилась Луна. - Жив?
- Жив.
- А цел?
- Цел, - сказал Парамон и встал на ноги.
- Ну, до скорой встречи!
- До свиданья, Ниночка, до свиданья! - долго махал вслед Луне Парамон.
уна ушла, и только тут вспомнил он, что не
спросил ее, что это такое - Сьерра-Невада. Тайна
так и осталась тайной, и он твердо решил, что уж в
следующий раз он сразу же спросит об этом, чтоб не
забыть потом за веселыми играми.
Вдруг словно позывные донеслись к нему через его усики-антенны.
Парамон повертел головой, настраиваясь, и услышал шелест-шопот Ближней Звезды: ”Берегись, опасность рядом!”
Парамон весь подобрался, оглянулся. Он сразу поверил - звезды не обманывают. И точно!
Припав к земле, боясь пошевелить травинку, потревожить камешек и тем спугнуть свою жертву, к Парамону приближалась черная тень - кот Васька...
Вот уж, поистине, пример, когда имя не соответствует сути, видно, баба Кланя совсем не присматривалась к нему, когда он еще был котенком, чтоб дать ему правильное имя.
Назвала бы она его Бандит, и все злые дела ему, возможно, и удавались бы. Но она назвала его всего-навсего благодушным именем Васька, и поэтому большая часть его злых намерений заканчивалась конфузом.
Вот и сейчас... Предупрежденный Ближней Звездой, Парамон хотел прыгнуть в баньку и спрятаться, захлопнув дверь со спящей Совой Матвеевной и взволнованным одуванчиком Ванюшей! Но слабость длилась только мгновение, он вспомнил, что Луна полюбила его не только за доброту, но и за храбрость.
Парамон поднял камень у порога своей баньки, приготовился. Черная тень с зелеными глазами прыгнула к нему.
Парамон запустил в нее камнем и, очевидно, попал, потому что тень остановилась и злобно мяукнула, не ожидала отпора.
- Ага! - злорадно сказал Парамон.
Он пошарил под ногами в поисках другого камня, но нащупал только песок. Что ж, это тоже оружие!
Кот Васька приготовился прыгнуть снова, и тут Парамон запустил в него горсть песка, да так точно, что попал Ваське в зеленые злющие глаза.
Зеленые огни исчезли, черная тень съежилась, заорала истошно “мяу!”, тряся круглой головой, и поползла назад.
-Я же говорил - мы еще встретимся! - бросил вслед коту Ваське Парамон и, не торопясь, переступил порог своей баньки. Впрочем, он все-таки закрыл дверь на крюк. Зачем лишний риск!?
Сова Матвеевна, нарисованная в верхнем правом углу двери, так и не проснулась. А одуванчик Ванюша, убедившись в победе Парамона, успокоился и зааплодировал ему своими широкими листьями.
Парамону было приятно, что есть свидетель его героической битвы, но вслух он скромно сказал:
- Не нужно аплодисментов, одуванчик Ванюша! Все нормально!
Он потушил в баньке свет и улегся в свое лукошко. Потом настроил свои усики-антенны на Ближнюю Звезду:
- Спасибо тебе, Звезда! Ты меня предупредила, а то он бы меня врасплох застал и слопал бы! Спасибо!
- Молодец, Парамон, что добро помнишь. А я уж обидеться собиралась, думала, так и не скажешь “спасибо”, - улыбнулась Ближняя Звезда и засмеялась. - Шикарная была победа! Если тебе что пондобится - настраивай антенны и кричи “Алло!”
Сказала так Ближняя Звезда и тут же скрылась за тучку.
Тишина вокруг стояла - листок не шевельнется, травинка не колыхнется...
Пожелал себе спокойной ночи Парамон, улёгся в свое лукошко и тут же уснул.
ень шел за днем почти без приключений. Да
Парамону и без них было очень интересно жить.
Когда осваиваешь новый мир - жить всегда
интересно.
Парамон исследовал лес, ходил с кузнецом по всяким нужным делам. На полянке, или в поле, или у ручья смотрел, как старик рисует.
Бегал наперегонки с Шариком до Центральной усадьбы и обратно.
Познакомился и подружился со всеми птицами в округе, и теперь они на него не нападали.
Постоянно ходил к дуплу подкармливать Сову Матвеевну тем, что старик-кузнец и баба Дуня его снабжали.
Но Сова Матвеевна каждый раз просила, чтоб он мышку ей на завтрак принес.
И однажды Парамон решился.
Он уже приметил норку в дедовом сарае и знал, как проникнуть в него, даже когда он был заперт. Под дверью сарая была выпилена дыра, чтоб куры могли сами рано утром выходить во двор, искать себе пропитание и травку щипать...
Парамон забрался в сарай и засел у норки. Дежурить ему долго не пришлось. Выскочила мышь, деловая и озабоченная.
“Чем это она так озабочена?” - подумал Парамон.
Ну, конечно, поисками еды: с утра всем надо завтракать. Мышь нашла какое-то зернышко и направилась к своей норе.
Тут-то Парамон и схватил ее за длинный хвост.
Мышь вырывалась отчаянно, пыталась извернуться, прыгнуть на него, укусить. Но Парамон справился.
Преодолевая ее сопротивление, он за хвост вытащил ее из сарая, потащил по одуванчиковой поляне.
У забора она крепко уцепилась зубами за веревочную петлю, висевшую на штакетнике калитки. Парамон дернул мышь за хвост посильнее. Она не расцепила зубы, но веревка под дождем и солнцем совсем истлела и порвалась.
Парамон тащил мышь дальше, по тропке в лес, к дуплу, где жила птица, которая требовала вежливого обращения на “вы” и хотела, чтоб ее называли по имени-отчеству - Сова Матвеевна, хоть она была слабая, почти слепая и всегда голодная.
Парамон был рад, что ему удалось выполнить просьбу старухи - скоро он побалует ее мышкой.
А мышь пищала, упиралась, что-то отчаянно кричала, но он не прислушивался - трудно приходилось, тянул из последних сил...
И вдруг он почувствовал, что стало полегче: мышь замолчала и перестала цепляться за каждую травинку.
Парамону подумалось, что до этого она что-то важное говорила, да ему недосуг было слушать. Он оглянулся:
- Ты что замолчала?
Мышь отдышалась и слабо пискнула:
- А я... уже... почти умерла..
- Что ты мне кричала?
- Я?
- Да, ты!
- А-а!.. У меня пятеро мышат... Они пропадут без меня, совсем еще слепые...
- Почему ты мне раньше не сказала?!
- Да я тебе всю дорогу ору! - рассердилась мышь.
Парамон отпустил ее хвост:
- Извини, пожалуйста, - смущенно проговорил он.
Мышь лежала на тропинке и не двигалась.
- Ты что? Беги к детям, тут недалеко...
- Странно, но я жива, - пошевелилась мышь. - Ты меня отпустил?..
И кинулась прочь так быстро, что Парамон и опомниться не успел.
Он почесал рукой перышки на затылке: с чем же он теперь к Сове Матвеевне придет?
Надо было поскорее посоветоваться с дедом.
Еще издали он услышал утреннюю песню кузнеца:
“Ох, какую ж мне рубашечку надеть,
Чтоб на меня было приятно поглядеть”.
Кузнец стоял, распахнув дверцу собственноручно сделанного гардероба, и рассматривал свои пять рубашек, аккуратно развешанных на плечиках. Он сказал:
- Доброе утро, Парамошечка! Ну, как ты думаешь - какую?
- В клеточку!
- Все в клеточку да в клеточку! Давай беленькую оденем! Тем более у нас сегодня гости будут: к бабе Дуне зять внука привез, Алешеньку!
арамон очень заволновался: какой он, этот
Алеша? Будут ли они дружить? А будет ли он
понимать язык Парамона?
Но потом он вспомнил - гости это, конечно, хорошо, но чем Сову Матвеевну крмить?
Старик-кузнец подумал и предложил:
- У нас сегодня каша есть. И сальца отрежу... Да, старость - не радость! - потом он расщедрился и еще яичко вареное порубил, все в узелок завернул и скомандовал: - Тащи!
Сова Матвеевна была очень голодна, но ела степенно, не торопясь, с уважением к себе и другим.
Поела, почистила страшный кривой клюв, вздохнула:
- Ну что ж! Это лучше, чем ничего! А в знак благодарности, Парамон, я прочту тебе стихотворение.
- А что это такое - “стихотворение”?
- Не задавай глупых вопросов! Слушай!.. Только я не знаю начала и не помню конца... Но это не важно. Слушай же внимательно, Парамон. Вполне возможно, что тебе когда-нибудь надо будет блеснуть эрудицией, и ты прочтешь стихотворение, и все скажут: ”Ах, какой он образованный!” Слушай же:
Парамону очень понравилось это стихотворение, а так как у него было только одно ухо, куда влетело стихотворение, а другого уха, чтоб оно вылетело, у него не было, то Парамон сразу все запомнил и решил, что он непременно, когда увидится вновь с Луной, расскажет ей и про волшебную ночь, и про волшебную птичку...
Сова Матвеевна вздохнула, промолвила:
- Видишь, ты стал меня кормить, и память моя улучшилась. Я больше теперь вспоминаю, правда? Ох, мышку бы мне!.. Я тебя научу, как ловить мышей, - оживилась она. - Ничего трудного нет, надо только терпение. Найди норку, сядь возле нее и замри, будто ты не птица, а камушек или просто тень. Вот так и сиди, и сиди... Мышка обязательно выглянет. А ты все сиди неподвижно. Понял? А как она совсем из норы покажется... Тут ты ее хлоп - и тащи ко мне!
Сова Матвеевна говорила, а сама как-то бочком, бочком и все больше из дупла высовывалась, все ближе и ближе к Парамону...
Он на всякий случай отодвинулся.
А Сова Матвеевна опять - ближе, ближе. И глаза уже засверкали.
Парамон не то, чтобиспугался, но все-таки ему не по себе стало: еще съест!
Он отодвинулся подальше и решил уходить:
- До свиданья, Сова Матвеевна! - помахал он рукой. - Я скоро опять приду! - и уже вдали от дупла похвастался, чтоб она не думала, что он такой уж беззащитный. - А я кота Ваську в бегство обратил!
Сова Матвеевна заухала, захохотала.
доме у кузнеца были гости.
Когда Парамон вошел, он увидел мальчика, а еще услышал, как чей-то незнакомый веселый голос спросил: “А почему вы никогда бабу Кланю не зовете?”
И баба Дуня сокрушенно ответила: “Так она сама не хочет! Всё одна и одна, как бирюк! На улице поздоровается, спросит чего, а к нам не ходит и к себе не зовет. Сидит одна и телевизор смотрит... Всё сериалы всякие про бандитов и разбойников! И чего она в них хорошего находит!? Характер такой!”
Тут старик-кузнец заметил Парамона:
- О, Парамошечка, познакомься! Это - Алеша!
Парамон протянул руку мальчику, Алеша осторожно и с опаской пожал её.
- А это его отец, Николай Николаевич, - продолжил кузнец.
Парамон протянул руку и ему и вскрикнул.
- Чего он зачирикал? - спросил отец Алеши.
- Не жми так сильно, - забеспокоился старик, сердито поглядев на гостя.
- Я не хотел, просто у меня руки железные! - смутился тот.
Парамон взглянул на его руки: они были совсем не железные, только очень сильные и, как у кузнеца, все в мозолях.
- Вишь, как он чирикает, - ласково головой покачала баба Дуня.
Не дано было ей понимать язык птиц и зверей. И сыну её, Николаю Николаевичу, тоже не дано.
Он рассматривал Парамона, немного удивлялся, что у этой птицы такой странный вид. Но мало ли чудес на свете? Он был моряк, теперь его корабль ходил Северным морским путем. А раньше он на других кораблях по разным морям плавал, к разным берегам приставал. И сколько чудес всяких видеть приходилось! Природа - она загадка, такое сотворить может!
Только рыжий мальчик Алеша, девяти лет от роду, кажется, пытался понимать, что говорил Парамон.
- Ну, мы поладим, - подумал Парамон и предложил: - Бежим к ручью?
О удивленье! О радость! Алеша понял его!
И они вместе с Шариком побежали через дедов огород, а того и не знали, что тут их поджидает приключение.
Приключение потому и приключением называется, что всегда приходит неожиданно. На дорожке стояла коза Марья...
Конечно, Алеше было уже девять лет, но он был городской мальчик, а каждый городской мальчик имеет о козах весьма поверхностное представление. Увидев рога козы Марьи, нацеленные ему в грудь, он испугался, повернулся и кинулся убегать.
Налетел на Парамона - Парамон упал.
Налетел на Шарика - и отдавил ему лапу. Шарик завизжал и стал скакать на трех...
Коза Марья, несмотря на свою глупость, сообразила, что ее боятся, догнала Алешу и боднула его в синие шорты, прямо в яркую наклейку. Хорошо, что это было мягкое место: Алеша не так сильно пострадал, но он упал, и коза Марья собиралась нанести ему еще удар... Глупые нахалы всегда так поступают, когда видят, что их боятся.
Парамон вовремя вспомнил мудрую пословицу: ”Молодец против овец, а против молодца сам овца”. Пословица непонятно откуда залетела, видно, случайно, но очень она ему помогла: Парамон решил быть молодцом против козы Марьи. Он вскочил, чтоб сражаться.
Шарик ему помогал: он так лаял, рычал и щелкал зубами: вот-вот козу разорвёт...
Коза мемекала, Шарик лаял, Парамон громко кричал: “Пошла прочь!”, Алеша показывал сам себе кровавую ссадину на коленке, очень жалел себя и в голос плакал...
Баба Кланя прибежала с палкой козу спасать: три поллитра в день Марья ей молока давала, а забот, считай, никаких, а вот у бабы Дуни с ее коровой Актрисой забот был полон рот, и за это баба Кланя ее осуждала. Впрочем, баба Кланя всех за что-нибудь осуждала.
Палка у нее была длинная, поэтому она по Шарику прошлась и Алешу задела.
Парамон отскочил в сторону, встал во весь рост и, громко крикнув, погрозил бабе Клане кулаком: если ему удасться испугать ее - все будет в порядке. ( Что будет, если он не испугает ее, он не подумал - некогда было).
Баба Кланя замерла.
А когда Парамон с поднятым кулачком шагнул ей навстречу, она взвизгнула, схватила козу Марью за рога и поволокла ее с дедова огорода - подальше от этого страшного существа.
У ручья она ударила козу Марью ногой в бок, та побежала, жалобно блея, к своему сараю, а баба Кланя по тропке за ней, не оглядывясь и мелко-мелко крестясь.
Парамон подошел к Алеше:
- Не плачь, друг! Давай, вытирай слезы - мужчины не плачут!
И откуда Парамон это узнал?!
Алеша его понял и перестал плакать, улыбнулся.
Шарик предложил сочувственно:
- Если колено болит - полижи ссадину! А то хочешь, я лизну. У меня целебная слюна!
И Шарика Алеша понял - вот чудо! Значит, будем дружить, подумал Парамон, а потом он поднял голову и увидел, что рядом стоит отец Алеши с каким-то странным предметом в руках и смеется.
Он помог подняться Алеше с земли и повел в дом к бабе Дуне. Шарик по пути ему колено зализывал, и ссадина почти зажила.
А Парамон сзади шел, тыл честной компании от врагов прикрывал...
Дома отец Алеши включил свой странный предмет, и баба Дуня, и Парамон, и Шарик, и Алеша - все услышали то, что совсем недавно происходило на огороде: противно блеяла коза Марья, грозно лаял Шарик, громко ругалась баба Кланя, всхлипывал Алеша... .
- Зачем записал? - обиделся Алеша. - Сотри!
- Ну что ты, сынок, я вспоминать буду. Снег, лёд, полярная ночь, наш корабль сквозь ледяные поля пробивается, а в включу магнитофон и послушаю, как вы победили глупую козу и злую старуху, и буду смеяться. Вы же - победители!
Так старик-кузнец, баба Дуня и Парамон узнали, что Алешин отец, Николай Николаевич, решил записывать Звуки Земли, чтобы потом слушать их во льдах Арктики.
ечером они опять собрались у кузнеца за
самоваром.
Отец Алеши рассказывал, как он стоит за рулем атомохода “Арктика”, а они слушали, удивляясь, и будто сами пробивались на ледоколе сквозь льды и торосы от одного заполярного порта к другому, ведя за собой караваны кораблей со всякими нужными для людей грузами.
А когда останавливается корабль, затертый льдами, и наступает такая тишина, как в Космосе, и сердце человеческое сжимается от тоски, вот тогда, считает отец Алеши, матрос-рулевой атомохода Николай Николаевич, хорошо вытащить магнитофон и послушать родные Звуки Земли.
- В ледяной пустыне услышать, например, как поют петухи, - это очень помогает жить! - сказал он, включая магнитофон.
Все вместе они слушали, как заухала, захохотала в лесу сова, и Парамон узнал Сову Матвеевну.
Потом зашумел утренний ветерок, заорал во всю мочь петух бабы Дуни, закудахтали куры: ”Ястреб, ястреб в небе!” (Этот крик только Парамон и кузнец поняли, но не стали они ничего обьяснять Николаю Николаевичу, он все равно не поверит, что можно понимать язык птиц и зверей).
Пленка в кассете пошуршала тишиной, и вдруг во всю комнату застучал дятел. Парамон знал его и часто любовался им.
Дятел был очень красивый: черные голова, крылья и хвост блестели, как лакированные, щеки у него были белые, грудь белая-белая, а живот алый... И какой он был трудолюбивый: все стучал и стучал мощным клювом по стволам, спасая деревья от всяких вредителей...
Шарик завилял хвостом и предложил кузнецу:
- Мы с кошечкой Маркизой новую песню разучили. Почему нам не спеть для хорошего человека?!
Пригласили кошечку Маркизу, она и Шарик сели рядом, и старик-кузнец скомандовал:
- Ну, ребята, начинайте! - и объявил: - ” Песня без слов!”
Шарик поднял голову и начал так нежно подлаивать, словно аккомпанируя, а кошечка Маркиза, склонив голову на плечо, вела мелодию.
Эта песня без слов была для тех, кто языка птиц и зверей не понимал, а дед и Парамон все улавливали. И Алеша немножко понимал, чуткая душа у него была...
Что они понимали? Например, как Шарик хорошо к Маркизе относится, и то, как она хорошо к Шарику относится, и то, что они всегда будут петь песни вместе, потому что у каждого в отдельности хуже получается...
- Молодцы, ребятишки! - похвалил певцов кузнец.
- Ценная запись получилась, - подтвердил отец Алеши. - Выношу вам благодарность, - и подал им по кусочку колбасы.
Артисты приняли благодарность с признательностью.
Матрос-рулевой Николай Николаевич с сожалением сказал:
- Как я хотел соловьев записать! Да вот опоздал - они уже петь перестали... А как бы хорошо - льды, полярная ночь, мороз сорок градусов, а я говорю приятелям:
”Давайте, друзья, соловьев послушаем!” И по судовому радио - во всех каютах, в машинном отделении, в рубке, в каюте капитана - везде соловьи щелкают... Глаза закроешь и увидишь - небо южное, звезды, туманчик над прудом и бузинный куст... А из него соловьиная трель!.. Да поздно отпуск дали, - огорченно закончил он.
Парамон кузнеца за рукав дернул:
- А, может, мы уговорим соловья спеть?! Они же тебя, дед, уважают!
- Время их песен кончилось, - вздохнул кузнец, - птенцов выкармливают. Тут уважай - не уважай, а не до песен.
- Я попробую, дед. Ладно?
- Ишь ты, какой милый, как помочь хочешь! Ну, попробуй. Только вряд ли и у тебя получится.
Парамон кинулся к своей баньке - возле нее росли бузинные кусты, и он знал, что там спряталось гнездо соловья.
-де ты пропадал? Я так скучал, - обижено
прошептал ему с двери одуванчик Ванюша.
- Мы Звуки Земли записывали, - объяснил Парамон.
Одуванчик Ванюша не понял, но успокоился: важным, очевидно, делом был занят его друг.
А Парамон сел под бузинными кустами и стал ждать. Можно было пробраться к самому гнезду, но он боялся птенцов испугать.
Прилетела соловьиха с кормом в клюве, нырнула в куст. Парамон не шевельнулся - ему нужен был соловей, ведь именно соловьи так прекрасно поют.
Наконец он дождался и окликнул:
- Простите, пожалуйста, можно Вас на минутку?
Соловей в недоумении опустился на ветку:
- Только на минуту: я тороплюсь, время горячее, детей кормить надо!
Парамон попросил его спеть вечером.
- Нет, нет и нет! - твердо ответил соловей и уже хотел нырнуть в глубину бузинных кустов.
Но Парамон принялся горячо рассказывать, как трудно жить людям в ледяной пустыне, как им нужно услышать пение соловья...
- И не проси, - сердито щелкнул соловей. - Во-первых, время песен прошло, а, во-вторых, я вообще людей не люблю.
- Почему? - удивился Парамон.
- Ах, - взмахнул крыльями соловей, - на днях вот в этой самой баньке они такой трам-тарарам устроили: песни, пляски, топот, смех... Мы были так напуганы, всю ночь глаз не сомкнули! А ты говоришь, почему не люблю!
Парамон все объяснил про новоселье, горячо просил прощения, обещал, что такое больше не повторится...
Соловей смягчился:
- Хорошо, можно бы и пойти тебе навстречу. Только, если я один стану петь, мои сотоварищи решат, что я с ума сошел. Уговори еще кого-нибудь. Вот там ниже по ручью, в орешнике, сосед мой...
Парамон хотел бежать, но спохватился:
- А как его зовут?
- А меня как зовут?
- Прости, не спросил!..
- Меня зовут Соловей Соловеевич Соловейчик. А его зовут Соловей Соловеевич Соловейко...
Живущего в ореховом кусту Соловейко пришлось ждать довольно долго. Соловьиха то и дело сновала в гнездо и из гнезда, а Соловей Соловеевич Соловейко, очевидно, был с ленцой или охота ему как-то не удавалась. Но, наконец, он появился.
Он выслушал Парамона с интересом, особенно любопытствовал и просил подробнее рассказывать о торосах и айсбергах. О северном сиянии он трижды просил повторить, закрывал глаза, слушал, а потом говорил:
- Нет, не могу себе представить! - и вздыхал.
Петь вечером вместе с соседом он отказался:
- Понимаешь... Одно дело, когда мы для всего леса поем, тут уж от души получается, а людей я не уважаю.
- Да почему же?!
- В прошлом году, понимаешь, затеяли они с вредителями бороться. И начали яды над лесом распылять! Букашки почти все, конечно, выжили, и слава Богу! А птиц сколько пропало... Я сам еле живой остался, болел долго, а соловьиха моя погибла. Эта уж у меня вторая ... - показал он на свою хлопотливую супругу, которая с новым червячком примчалась к гнезду.
Долго уговаривал его Парамон, рассказывал, какой старик-кузнец хороший, какой Николай Николаевич, матрос-рулевой, веселый и добрый, а какие вкусные пироги баба Дуня печет, как свою корову Актрису любит и холит... Они же не отвечают за тех дураков бездушных, что птиц погубили.
- Вобщем, это верно, - согласился Соловей Соловеевич Соловейко. - И петь я отчаянно люблю, меня не кормить можно, а петь я все равно буду. Меня моя соловьиха за это и полюбила, Но правду Соловейчик говорит: за сумасшедших нас примут... Знаешь, пойди уговори Соловья Соловеевича Курского. Вот если ты его уговоришь, Парамон, мы такой концерт устроим! В порядке исключения. Уговори его, Парамон, уговори! То-то радость для меня будет!
К Соловью Соловеевичу Курскому пришлось бежать почти на край леса. Но разве это труд, если хочешь доставить радость хорошим людям.
Соловей Соловеевич Курский уселся на тонкой ветке высокого черемухового дерева и долго молча разглядывал Парамона, потом спросил:
- А зачем тебе рука?
- Здороваться с друзьями! Или поднять ее высоко и помахать: ”До свиданья! До свиданья!”
- Та-ак, - сказал Соловей Соловеевич Курский, и непонятно было - одобрил он или осудил. - А ухо такое большое зачем? И почему одно?
- В одно ухо влетит, а вылетать неоткуда - вот и запоминаю я всё!
- Та-ак! А колесо зачем?
- Ну, это не для дела, конечно. Это для игры. Посмотри! - и Парамон разбежался, ноги поджал и на колесе покатил. - Интересно?
Соловей Соловеевич Курский не особенно заинтересовался и следующий вопрос задал:
- А на голове, что торчит? Рожки, как у козы?
- Это антенны, - обиделся Парамон. - Со звездами разговаривать!
Соловей Соловеевич Курский не поверил:
- Ну, попроси чего-нибудь у Звезды, - предложил он.
- Нельзя!
- Почему?
- Не стоит по пустякам звезды беспокоить. А я ничего важного сейчас не могу придумать...
- Вот ты какой! Важное от неважного можешь отличать! Это хорошо... А ко мне зачем прибежал? - наконец спросил он.
Парамон начал рассказывать все сначала: об атомоходе “Арктика”, о льдах и метелях, о пугающих и прекрасных северных сияниях, о тоске человеческого сердца по родным Звукам Земли...
Соловей Соловеевич Курский не перебивал его, а когда Парамон закончил, сказал:
- Я людям сочувствую. Я думаю, они вымрут, как динозавры. Боюсь, и мы погибнем по их глупости: всю природу испакостили...
Парамон понял, что Соловей Соловеевич Курский очень ученый соловей, если он знал про динозавров.
Но он попытался защитить и Алешу, и деда-кузнеца, и бабу Дуню, и матроса-рулевого Николая Николаевича.
Он только про бабу Кланю промолчал, она была не очень умная и не очень добрая. Недавно стирала белье, а воду со стиральным порошком под куст калины вылила, мало того, что куст засох, так вода еще на ежа, который спал под кустом, попала, и у ёжика половина иголок выпала!
- Конечно, есть и неплохие люди... Но сколько глупых и жадных! - ответил ему Соловей Соловеевич Курский. - Они погубят всех. Вот я тебе сейчас прочту, тут у меня рядом с гнездом кусок газеты был, я не поляне нашел...
Парамон восхитился: Курский даже читать умел, он был,может быть, единственный в Лесу, кто читать умел!
- Слушай, - и он начал: ”... в школах детей не учат главному: что Воздух - отец, Вода - мать, Земля - дом, что Роса - национальное сокровище... Неужели без трагических потерь мы не прозреем и не дорастем до мыслей той женщины из Чернобыля, которая сказала: “Тряпок не жалко, только реку и песок. Такой чистый был песочек... ” И заплакала”.
- Я боюсь, - сказал Парамон.
- Чего? - не понял Курский.
- Не знаю. Страшное слово - “Чернобыль”. Черное!..
Соловей Соловеевич Курский спрятал клочок газеты в дупло рядом с гнездом, сказал, что он читает это всем, кто хочет слушать.
Парамон приуныл: Соловей Соловеевич Курский был невысокого мнения о людях, это ясно. Вряд ли он нарушит природный закон, чтоб в неурочное время устроить концерт...
Вдруг после некоторого молчания Курский спросил Парамона:
- Значит, ты - посредник?
Парамон удивился:
- Почему это я посредник?
- Ты сам себя таким задумал и сотворил. Но, может, эту мысль тебе сообщили...
- Кто? - еще больше удивился Парамон.
- Это выше моего понимания... Но, может, это тебе внушили, чтоб ты был связным между людьми и Всей Природой... Не так ли?
Парамон об этом первый раз услышал и обдумать эти слова у него не было времени. Поэтому он вместо ответа сам спросил:
- Может быть, всё-таки споёте вечером? Ну, хоть немного?
Он не надеялся услышать “Да!”, и вдруг услышал:
- Ты прав, Парамон...
“В чём я прав? - судорожно подумал Парамон. - Как бы не сказать чего-нибудь лишнего!”
- Ты прав, Парамон! Соловьиное пение среди льдов - это может тронуть человеческое сердце. Люди станут добрее, а доброта - сестра мудрости... Беги, Парамон, скажи: мы будем петь!
- Когда?
- Как опустятся синие сумерки!..
прометью мчался Парамон, ног под собой не чуял
от счастья: он уже и не надеялся, что ему удасться
организовать соловьиный концерт!
Он так размахивал рукой, так кричал “ого-го!”, что перепугал лисицу, которая мышковала неподалеку, и она на всякий случай отбежала подальше и притаилась за деревьями.
Он по пути натолкнулся на барсучиху, которая вывела из норы барсучат на солнышко, чуть не сбил ее с ног, но отскочил и помчался дальше, не обращая внимания на гнев мамаши-барсучихи...
Счастливый, он летел, как на крыльях!..
- Дед! Соловьи споют! Сам Соловей Соловеевич Курский обещал!
- Ну, внучек, ну, Парамошечка! Как же тебе это удалось, умница? - обрадовался старик-кузнец.
В доме у бабы Дуни переполох поднялся. Матрос-рулевой Николай Николаевич чемодан снова распаковал, чтоб магнитофон достать (он уже совсем собрался на рассвете на станцию к поезду идти).
К вечеру старик-кузнец, Парамон, Алеша, баба Дуня и матрос-рулевой Николай Николаевич расселись на одуванчиковой поляне и стали ждать синих сумерек.
- Тише, тише! - сказал Парамон Шарику и кошечке Маркизе, которые прибежали к компании с веселым лаем и мяуканьем.
Что случилось? - спросил Шарик и на всякий случай оглянулся.
Ничего необычного он не увидел, только баба Кланя на них из окна в бинокль глядела, но это было очень далеко и не беспокоило его.
- А в чем дело? - в свою очередь выгнула в недоумении спину кошечка Маркиза.
Парамон рукой махнул, призывая их к молчанию, и они улеглись на траву и стали ждать, сами не зная чего.
Наконец, на землю опустились синие сумерки. И тут началось!..
Неожиданно защелкал первый соловей. Трель его начиналась где-то вдали, на самом краю леса.
А потом, чуть ближе, послышался еще один и ещё...
В общий хор вступали всё новые и новые певцы, и соловьиные трели, всё ближе и ближе, как волны, катились к одуванчиковой поляне...
Последняя трель рассыпалась где-то совсем рядом...
Это, очевидно, старался Соловей Соловеевич Соловейчик...
На какой-то миг всё вдруг затихало, а потом снова...
Соловьев было много, они, наверное, со всех окрестных мест собрались сюда по зову Курского - он умел держать своё слово!
Волна за волной катилась соловьная песня к одуванчиковой поляне, и это было так прекрасно, так торжественно, что все заслушались, сидели, как зачарованные...
Матрос-рулевой Николай Николаевич всё магнитофон не выключал, и кассета крутилась, и соловьиная песня записывалась, записывалась...
Все до мурашек на коже понимали чудную красоту этой песни, но только один Парамон понимал и слова её, потому что у соловьев, как и у людей, все песни со словами, конечно, на их, соловьином, наречии:
Парамон догадывался, как эта песня стала знакома соловьям.
Как-то ветер случайно занес в лес листок со стихами, которые написал какой-то знаменитый поэт. А кто из соловьев читать умел? Конечно, Соловей Соловеевич Курский.
Ему стихи так понравились, что он сам стал их петь и всех в округе научил, даже Сову Матвеевну. Но она петь-то так не умела, как соловьи...
Так думал Парамон, а трели соловьиные все неслись и накатывались, как волны, через голубые туманы, через синие сумерки...
И вдруг - последняя рулада, ближняя, от Соловья Соловеевича Соловейчика и Соловья Соловеевича Соловейко, и всё стихло. Как не бывало.
- Спасибо, спасибо! - закричал Парамон, повернувшись к лесу.
- Пожалуйста! - донеслось откуда-то издалека, это Курский за всех откликнулся.
Старик-кузнец сидел неподвижно, задумался.
Баба Дуня глаза вытирала, она от этой красоты и радости даже поплакала. Чувствительная очень была.
Матрос- рулевой Николай Николаевич магнитофон выключил, строго Алеше сказал:
- Ты с Парамоном дружи и в обиду его не давай: он - птица особенная! Он, может, один на Земле такой. Понял?
Ночью Парамон лежал в своем лукошке и думал: может, он, и правда, связной? Может, это и есть его предназначение?
Он решил поговорить об этом со звездами, но по крыше баньки стучал частый дождь, и звезд не было видно.
ыло бы странно, если бы вскоре о Парамоне не
заговорили в округе. Шила в мешке не утаишь.
То кто-то видел чудную птицу, рассказывал, как она на лунном луче над лесом и лугом летала.
То смущенный тракторист, дергая вихор на затылке, говорил, что невиданная птица перед его трактором по лугу бежала и словно в болото его хотела завлечь. Над ним посмеивались, что он, мол, того, не совсем трезвый был, а всё-таки кое-кому это в ум и западало...
Рыжий конюх уверял , что кто-то страшненький его лошадь испугал, она понесла его на дороге и вывалила из телеги. А баба Кланя на всех углах доказывала, что он сам не в себе был, избил лошадь, а она и понесла.
Баба Кланя по большому секрету сообщала всем, кто хотел её слушать, что у. Кузнеца чудище-птица или даже сам домовой живет. Кто-то верил ей, кто-то не верил...
И вдруг она перестала судачить об этом. Наоборот, всех на смех поднимала, кто о чудо-птице рассказывал.
Иван Загуменный, заядлый рыбак, решил, что он не иначе как с ума сошел, когда на зорьке мимо него пронеслась на колесе птица с рожками...
А баба Кланя уверяла, что рыбаку и не такое может почудиться. Они, мол, зачем на рыбалку ходят? Известное дело, удочку закинут, а сами дремлют в свое удовольствие, потому что от жены да от домашних дел сбежали!..
Хитрит баба Кланя? Конечно, хитрит, но никакого смысла в ее хитрости люди понять не могли, чувствовали только: зачем-то ей нужно, чтоб никто больше в “чудище” не верил...
И всё-таки, если бы не горячая летняя пора, самые любопытные пошли бы чудную птицу искать, а так некогда было.
А Парамон осмелел, привык, что его не обижают, и почти не прятался ни в поле, на дорогах и тропках, ни на околице, а в лесу и совсем чувствовал себя, как дома.
С приездом Алеши Парамону совсем весело стало. Они в футбол на поляне играли, а Шарик на воротах стоял.
Часто они в лес уходили, ягоды собирали. Шарик был рядом - охранял их, - добрая душа! - как старик-кузнец велел.
Парамон учил Алешу ходить так, чтоб не наступить на муравья или божью коровку, чтоб не обидеть траву, цветок, кустик...
Учил не бояться мышей в сарае.
Он привел Алешу к норе, посвистел, а из норы выбежала мышь и пятеро уже подросших мышат, они выбежали, чтоб поблагодарить Парамона. Хорошие были мышата - добро помнили!
По деревьям Алеша и Парамон не для развлечения лазили, просто надо было выпавшего птенца в родительское гнездо вернуть.
Время такое настало: летать птенцы еще не научились, а сидеть в гнезде им уже скучно было. Вот они крылышками машут, прыгают в гнезде, прыгают и допрыгаются. На землю свалятся и орут. Родители плачут, вьются над ними... А что они могут сделать?
А у Парамона - рука, а у Алеши даже две руки, есть чем неосторожное дитя в гнездо водворить.
Однажды Алеша с дерева свалился, но не плакал, Шарик ему ссадину снова зализал, на том дело и кончилось... На глазах рос парнишка!
Когда они уставали от дел и игр, плюхались в пруд или плескались в ручье, а когда и от купанья уставали, садились на пороге баньки и беседовали на серьезные темы.
- Ты кем хочешь быть, когда вырастешь? - спрашивал Парамон.
Алеша задумывался:
- Как отец, рулевым на атомоходе.
- Отцовскую профессию наследовать - это прекрасно, - одобрял Парамон.
- А еще мне хотелось бы кузнецом быть, - смущался Алёша. - Не знаю, что лучше?
- И то, и другое хорошо. Горячая работа!
- А ты кем хочешь быть? - интересовался Алёша.
- Я? - удивлялся Парамон. - Я хочу быть Парамоном!
- Ну, конечно, - соглашался Алеша, - Парамоном быть очень неплохо!
И за всеми этими делами, серьезными или веселыми разговорами они ни разу не заметили, что за ними в большой полевой бинокль давно и постоянно следит баба Кланя.
Собственно, Алеша и Шарик ей ни к чему были.
Она за Парамоном следила, и это грозило ему бедой.
инокль был большой, черный, тяжелый и, видно,
старый и побывавший в переделках - настоящий
командирский полевой бинокль.
Он остался в хозяйстве бабы Клани от покойного мужа, а муж ее Степан командовал разведротой на войне и в этот бинокль на вражеские позиции смотрел, планы фашистов разгадывал...
Бинокль после смерти хозяина годы скучал на чердаке в каком-то ящике, о нем все забыли, потому что был он без надобности.
Баба Кланя долго бинокль искала - и в сарае, и в амбаре, и в кладовке! - пока до чердака не добралась, да и там повозиться, пошарить пришлось...
Спустилась вниз она с трофеем, но в каком виде - пыль на ней, паутина, солома и перья в волосах!..
И теперь баба Кланя не расставалась с биноклем.
Она, как разведчик, пряталась то за ставней, если была в доме, то за кустом или за деревом, то возле забора лежала, скрючившись, и все рассматривала это “чудище”, как она про себя назвала Парамона.
Всё наблюдала и соображала, какую выгоду можно извлечь для себя из знакомства и общения с этим странным и страшным существом.
Находит же какую-то выгоду старик-кузнец, иначе почему он его кормит и в баньке своей устроил?.. Наверно, это все не так просто? Наверное, задумал что-то? Хоть старик и “пустодом”, но и у него должна же быть какая-то корысть...
Не верила баба Кланя в бескорыстие. Каждый по себе судит!
А Парамон никакой слежки за собой не замечал - у него было столько интересных занятий, они с Алешей так дружно все делали...
Сову Матвеевну кормили...
Родники, которые ручей питали ключевой водой, от затянувшего ила чистили... Работа эта была не трудная, только босым ногам было очень холодно и руки мерзли - вода в ручье была студёная...
Миллион занятий у них было, всего и не перечислишь!
А еще были приятные беседы с дедом, Парамон очень его рассказы любил...
А еще у Парамона были тайные свидания с Луной... Они играли и смеялись, и иногда она качала его на серебряном луче над землей...
Редко, конечно, но и со Звездами надо было поговорить, мало ли какие вопросы возникают. А Звезды к нему очень по-доброму относились, и не возражали, когда он им вопросы задавал или сообщал что-нибудь...
В голову не приходило Парамону, что кто-то за ним все время следит!
Первый раз баба Кланя огородами близко подползла и в бинокль смотрела, как они родник чистят.
Баба Кланя всё-всё у Парамона рассмотрела - и усики-антенны, и круглые большие глаза, и большущее ухо... А рука была какая сильная и длинная! А колесо!... Ох, батюшки!..
Когда бабе Клане становилось вдруг очень страшно, она переворачивала бинокль другим концом, и Парамон сразу словно отскакивал, далеко-далеко. А если это “чудище заморское” (так она Парамона называла) далеко, то оно уже вроде и не такое страшное.
Баба Кланя снова набиралась духу и опять переворачивала бинокль, Парамон вырастал в великана, и она снова могла каждое перышко рассматривать...
Четвёртый родничок надо бы бревнышками обложить, что-то вроде сруба сделать. Без кузнеца тут им не обойтись, и Парамон и Алеша побежали за ним...
А баба Кланя поспешила, прячась за кустами, вслед за ними - подсматривать и подслушивать.
Но старику-кузнецу было в этот раз не до помощи роднику. Он так волновался, что даже забыл свою утреннюю песню пропеть.
А дело было в том, что ему должны были привести подковать лошадь.
На Центральной усадьбе, где была прекрасная современная кузница, никто не сумел с этой лошадью справиться. Только подходили к ней, как она начинала лягаться и кусаться - кому-то ногу разбила, двоих за плечи укусила до крови...
И били её, и привязывали, и в станок ее загоняли, но лошадь была горячая, сильная, веревки и ремни рвала, станок разломала.
У тамошних конюха и кузнецов руки опустились:
- Чтоб тебя разорвало! Вот возьмем топор - и по башке! - орали они, а лошадь скалила крепкие зубы и норовила достать кого-нибудь из обидчиков и грубиянов.
Вдруг самого молоденького кузнеца осенило:
- Давайте Савелия Яковлевича позовем! Он любого коня мог подковать. Пошепчет чего-то, поколдует, травку какую-то поднесет - и конь, как вкопанный, стоит...
- Когда это было! - не согласились с ним. - Он тогда молодой был, а теперь, что он может! Старик!..
И все-таки ничего не оставалось делать: не может же некованая лошадь служить людям. Отправили к старику гонца.
Но старик-кузнец на Центральную усадьбу приехать отказался:
- В моей кузне тут всё привычное. И уголь нужный, и инструмент мой. А у вас несподручно мне работать. Если я вам нужен - приводите коня ко мне.
И вот теперь он с утра уже был в кузнице. Станок, куда лошадь заводить для ковки, поправил, уголь раздробил, всё приготовил, что понадобится, если подкову подправить или нужный гвоздь выковать, и чтоб быстро огонь развести в горне... Приготовил инструменты, какие надо, - ждал...
- Вот, Парамон, и я понадобился! - с гордостью сказал. - А то совсем уже меня со счетов списали! Ну, и мастера нынче пошли - уже с лошадкой сговориться не могут!..
Он стоял, а рядом с ним Парамон и Алеша, и все они на дорогу смотрели.
Дед объяснял им, как важно мастерством владеть. Недаром, говорил он, пословица есть: ”Можно все кузни обойти, а уйти некованым”. Это о плохих мастерах говорится!
Баба Дуня шла Алешу забрать и послать его коровку Актрису попасти и наткнулась на бабу Кланю:
- Что с тобой, Кланя? Согнулась в три погибели... Ай, болит что? - встревожилась баба Дуня, обнаружив ее под кустами у заборчика.
- Малину смотрю, созрела почти малина! - ответила баба Кланя, а перед этим ловко успела бинокль под фартук спрятать. - Архаровцы мои приедут, так малинкой побалуются, - объяснила она и пошла к своему дому.
Алёша очень хотел посмотреть, как куют лошадей, но баба Дуня строго сказала, что он - помощник и должен присмотреть за Актрисой, пока она за хлебом на Центральную усадьбу сходит.
Парамон пообещал сбегать за ним, когда лошадь ковать будут, и Алеша, нехотя, но ушел пасти корову.
Солнышко грело-припекало. Белым пухом сияла одуванчиковая поляна...
Дед и Парамон ждали.
- Я лошадей еще никогда не видел, - сказал Парамон.
Лошадь привезли на машине. Грузовик рычал и плевался синим дымом, и Парамон сразу спрятался под лукошко. Через щелки в плетенке Парамон видел, как свели по доскам лошадь с машины, с горем пополам подтащили ее к станку, привязали повод.
Рыжий конюх, дурашливо посмеиваясь, сказал:
- Ну, Савелий Яковлевич, не ударь в грязь лицом! - не верил он, что у кузнеца что-нибудь получится.
Старик-кузнец не торопился. Он стоял поодаль и смотрел на лошадь. Что он хотел увидеть? Что понять? Парамон знал, что просто так он время тянуть не будет.
Парамону лошадь очень понравилась, она была такая высокая, тонконогая, шея у нее была лебединая, грива шелковая... Только глаза ее Парамону не понравились, они кровью налились и так зло косились на людей.
- Ладная кобылка, - после молчания сказал кузнец. - Как зовут её?
Рыжий кузнец захохотал:
- Шоколадкой назвали. Нашли имячко! Её бы Фурией назвать или - Ведьмой!
- Имя подходящее, - сказал старик, - шерсть у нее, как шоколад, - он подошел к лошади, хотел погладить.
Только руку протянул - Шоколадка щёлк пастью, чуть-чуть не укусила. Рыжий конюх опять захохотал.
Парамон задумался, как деду подсказать, что лошадка всех людей терпеть не может именно из-за рыжего?
Парамон громко зачирикал под лукошком, деду сообщил всё, что надо, но себя-то выдал.
Молодой кузнец всё до этого молчал, а тут удивился:
- Что за живность у вас под лукошком? - и хотел посмотреть.
- Не трожь, - спокойно дед сказал. - А вы все уезжайте, лошадь мне оставьте, ее не ковать - её лечить надо. Ты по ногам ее палкой бил? - обратился он к рыжему конюху.
- Ты что, спятил!? - озлился тот.
- Врешь! Бил! И колено так ушиб ей, что нога не гнется и болит. Она от боли безумеет, - и к молодому кузнецу обратился: - Вы ей ногу согнуть пытаетесь, а она защищается!
Парамон быстро-быстро Шоколадке пересказал то, что дед говорил.
- Да что у тебя там чирикает? - рыжий конюх к лукошку подошел.
- Отойди! - властно прикрикнул на него старик-кузнец и опять к лошади руку протянул.
И - о чудо! - лошадь и погладить себя дала и даже мордой ему в руку ткнулась, коротко заржала, словно пожаловалась.
- Ну, Савелий Яковлевич! - восхитился молодой кузнец.
- Учись, пока я жив, - сказал кузнец. - А то, как по железу бить научился, так и думаешь, что уже мастер. В нашем деле, знаешь, сколько тайн! Ну, так вот, неделю я лошадку лечить буду. Через неделю приедешь, поможешь мне её подковать, - говорил старик с молодым кузнецом, а рыжего конюха не замечал, словно и не было его здесь.
- И не подумаю оставлять эту дуру здесь, - рассердился рыжий. - Что я начальству скажу?
- А начальству скажешь, - резко повернулся к нему кузнец, - что тебя к лошадям на пушечный выстрел подпускать нельзя! Вон и на боках следы побоев!..
Долго препирался со стариком рыжий. Почти силой усадил его в машину молодой кузнец.
Уехали. С грохотом, с пылью, с бензиновым облаком.
Старик нос сморщил, чихнул:
- Цивилизация! - и что-то еще непонятное произнес.
Парамон из-под лукошка выскочил, к Шоколадке подбежал, лошадь тихо фыркнула...
- Дед, - взволновался Парамон. - а она пить хочет, её никто с утра не поил.
- Вот варвары! - возмутился кузнец. - Завтра же съезжу на Центральную усадьбу! Опозорю рыжего перед всем народом!
- А что, дед, плохих людей больше, чем хороших? - спросил Парамон. - Вот и соловьи людей не любят...
- Как тебе сказать, - взял старик лошадь за повод и повел ее к ручью, - кто думает, что плохих больше, а я думаю - хороших больше... Пойдем, милая, пойдем, - ласково он Шоколадку уговаривал и вел ее осторожно, старался, чтоб лишней боли ей не причинить.
У Парамоновой баньки был зеленый лужок с высокой травой, ручей рядом...
- Вот, милая, - сказал старик-кузнец лошади, - попей и попасись тут. Парамон за тобой присмотрит.
- За мной присматривать не надо, - сказала Шоколадка. - Просто с Парамоном мне веселее.
Парамон уселся на пороге своей баньки, грелся на солнышке.
Одуванчик Ванюша тоже грелся на солнце, Сова Матвеевна, нарисованная в правом верхнем углу двери, дремала. Лошадка Шоколадка траву щипала. Благодать!
И никто из них не догадывался, что на чердаке баба Кланя через слуховое окошко опять в бинокль за ними наблюдала и злые замыслы лелеяла!..
Вдруг зафырчало, затрещало, бензинным духом снова пахнуло.
- Ветеринар приехал, - тихим ржанием сообщила лошадь.
Парамон этого слова не знал, поэтому не понял.
- Доктор, что лошадей и коров лечит, - объяснила Шоколадка.
К баньке кто-то шел. Парамон спрятался в бузинный куст
- Ужас! Настоящий кошмар! - услышал Парамон голос ветеринара, осматривающего лошадь.
Вдруг кто-то неожиданно клюнул Парамона в ухо:
- Опять птенцов пугаешь! - шепотом сердито сказал ему Соловей Соловеевич Соловейчик, - А говорил - больше не будешь!
Парамон прошептал извинение и аккуратно, почти ползком из куста выбрался и за угол баньки спрятался, только свое большое ухо выставил: интересно же, о чём доктор с кузнецом говорят.
- Я не возражаю, - сказал лошадиный доктор. - Лечи ее, мне же хлопот меньше.
- Вылечу, подкую, а уж потом верну, - сказал кузнец. - Только этого негодяя рыжего от лошадей уберите! А то я жалобу прямо в Организацию Объединенных Наций накатаю на всех вас!
- Ну, хватил, Савелий Яковлевич! - засмеялся лошадиный доктор, - Мы и так выгоним этого рыжего варвара! Это же надо - такую хорошую лошадку испортить!
Старик-кузнец в Парамоновой баньке распарил овсяную солому и принялся компресс ладить на больной ноге Шоколадки.
Парамон смотрел, когда надо было что-то поддержать, помогал, спрашивал:
- Так, дед?
- Правильно, внучек, добрая твоя душа!..
Только старик компресс делать закончил, присел отдохнуть...
И вдруг с грохотом, с отчаянным криком из слухового окна чердака вывалилась баба Кланя.
Не удержала равновесия, слишком далеко из окна высунулась в своем шпионском рвении.
Хорошо, что она свалилась на стожок сена, приготовленный для козы Марьи, а не то быть бы большей беде.
Старик-кузнец кинулся на ее крик и стоны:
- Да как же это тебя угораздило!? - помог ей встать, довел до крылечка, ногу осмотрел - ничего страшного, просто ушиб. - Чего же ты туда полезла?
- Хотела посмотреть, не течет ли крыша опять? Через неделю мои приезжают, а вдруг дожди пойдут, - солгала баба Кланя.
- А бинокль у тебя зачем?
- Да на чердаке валялся, я подумала - зачем тут он?
Старик-кузнец ей, конечно, не поверил, он сразу видел, когда люди лгут, но ему и в голову не пришло, что она за Парамоном наблюдает.
Кузнец был умный, но доверчивый и простодушный, и он подумал, что баба Кланя бинокль вытащила, чтоб продать и своим “архаровцам” гостинцев купить. И он ее пожалел.
- Не продавай бинокль, все-таки память от Степана, хороший был мужик, я тебе денег ссужу на гостинцы для внуков. Ну, а если продавать решишь, то мне продай, а то жаль - в чужие руки уйдет, а я Степана буду вспоминать... Мы хорошо с ним дружили!
- Оба такие же пустодомы! - проворчала баба Кланя. - Ударь один об один - и звон один! Ладно, если продавать буду - тебе только, - сказала она, довольная, что старик ни о чём не догадался.
Хитрый черный кот Василий злобно бил по крыльцу хвостом и лукаво щурился - он-то знал точно, зачем бабе Клане бинокль, все ее мысли он знал, и одобрял, и радовался - не поздоровится Парамону!
бо всех делах и затеях Парамона знал и
старик-кузнец и Алеша. Не знали они только о том,
как он ждал встречи с Луной.
Это была только его тайна, и её он берег свято. “У каждого, - оправдывал он себя, - может быть своя тайна, ведь от этого никому не плохо”.
И вот бабе Клане ногу плотной повязкой затянули, в кровать уложили.
И вот Алеша Парамону руку пожал и с бабой Дуней тоже спать отправился.
И кузнец Парамону “спокойной ночи” сказал и Шоколадку осторожно в сарай повел, боялся ее на ночь у ручья оставить - продрогнет, ногу с компрессом застудит...
Всё семейство Соловья Соловеевича Соловейчика насытилось, под крылом соловьихи заснуло...
Тишина такая наступила - листок не шевельнется, травинка не колыхнется.
Часто такими поздними вечерами Парамон сидел на порожке своей баньки и ждал.
А Луна появлялась всегда неожиданно. Она специально пряталась за облачком или за большим деревом, ей хотелось удивить Парамона.
И он всегда бывал застигнут врасплох и кричал:
- Здравствуй, Ниночка! Ты в прятки играешь?
Это была их любимая игра.
- Здравствуй, Парамон! А теперь ты прячься, - говорила Луна и смеялась весело.
Так было и в этот раз.
Он спрятался под бузинный куст - Луна нашла его.
Он спрятался за дверью баньки - Луна нашла его.
Он спрятался под крылечко - Луна нашла его, погладила прохладным лучом и засмеялась, увидев, каким грязным он из-под крылечка вылез.
- Ты подглядываешь, - рассердился Парамон.
- Честное слово - не подглядываю! Ну, хочешь, теперь я буду прятаться, а ты искать?
- Давай! - и Парамон крепко зажмурился. - Раз, два, три, четыре, пять - я иду искать! - выкрикнул он считалочку, которой у Алеши научился.
Открыл глаза и растерялся: Луна спряталась, а за каким облаком - не разобрать!
- Ты где?!
Луна не отзывалась.
- Вижу, вижу! Ты за тем облаком, на медведя похожим!
Луна показалась совсем из-за другого и, улыбаясь, сказала:
- Еще разок?
Ах, как хотелось Парамону подглядеть, в какое облако спрячется Луна! Но правила игры - это правила, и нарушать их нечестно, поэтому он опять крепко зажмурился и для верности еще и рукой глаза закрыл:
- Раз, два, три, четыре, пять - я иду искать, а кто не спрятался - я не виноват!
Луна спряталась, да так хорошо, что невозможно определить, где она была. Парамон показывал своей длинной рукой то на облако, похожее на крокодила, то похожее на круглый мяч - всё не то...
Луна не показывалась, только тихо посмеивалась.
Наконец, Парамон сдался:
- Я не знаю, где ты! Покажись!
Луна вышла из-за маленького облачка, там, казалось, и негде спрятаться было, вышла, поклонилась с улыбкой:
- Ну, в другой раз поиграем, а сейчас пора...
- Погоди, - остановил ее Парамон. - Расскажи, что такое Сьерра- Невада!..
- Почему ты спрашиваешь? - удивилась Луна.
- Ты как-то говорила - там тебя ждут.
Луна вспомнила:
- Да-да, я упоминала об этом. Это - горы, Парамон, в Испании есть такие. Вот смотри...
Как это у Луны получилось, Парамон не понял. Только на глади пруда он вдруг увидел дальнюю страну...
Холмы... Холмы, покрытые правильными рядами светло-зеленых оливковых деревьев. Земля между